Читаем Совиные врата онлайн бесплатно
Андерсон напряжённо обшаривал в бинокль каждый уступ, каждую складку берега, но снежная мгла почти всё скрывала. Время от времени ледовый лоцман стрелял из «вороньего гнезда», однако ответа не было.
Когда они достигли конца фьорда, небо на мгновение прояснилось. При минус двадцати пяти холод казался терпимым — во всяком случае, терпимее, чем в последние недели.
Они бросили якорь в бухте, и Андерсон отправил на лёд поисковую партию под началом старшего штурмана.
Через несколько часов люди вернулись. На берегу они обнаружили каменную могилу, но не тронули её.
— Там, внизу, почти две недели назад похоронили норвежца — судя по надписи, семнадцатого августа! Звали его Гарпун! — крикнул штурман Андерсону из шлюпки. — Экспедиция провалилась. Пора поворачивать.
Андерсон сердито перегнулся через релинг.
— А где тогда мужчины и женщина, которые его похоронили?
Он выхватил из-за пояса пистолет и снова выстрелил в воздух.
После того как ледовый лоцман тоже дал несколько сигнальных выстрелов, они наконец получили долгожданный ответ: в бухте гулко хлопнул выстрел.
Все как один подняли глаза к плато.
— Спускаюсь в шлюпку, — решил Андерсон. — Ещё раз идём к берегу и ищем подъём наверх.
Он перемахнул через релинг.
Несколько часов спустя матросы нашли на возвышенности полузаметённую палатку с припасами, а в ней — трёх почти замёрзших людей, лежавших, тесно прижавшись друг к другу.
ГЛАВА 23
Всё это капитан Андерсон рассказал мне именно так. Когда «Скагеррак» в тот же вечер вышел в море и взял курс к берегам Гренландии, я лежал в своей прежней каюте под палубой.
— Бергеру нужен покой, — донёсся из-за двери голос капитана: он говорил с любопытными матросами.
Шаги удалились. Совершенно обессиленный, я остался один в койке и вскоре услышал над головой знакомый палубный топот.
Как я узнал позже, Марит поместили в капитанской каюте, а сам капитан перебрался к первому помощнику. У неё были тяжёлые обморожения, она сильно исхудала, но доктор Трэвис хорошо о ней заботился.
Хансен ничего не помнил о нашем спасении. Он спал в соседней койке. Как и я, он был истощён, измучен голодом и страдал от обморожений.
Но, в отличие от меня, Хансен находился в беспамятстве. За последние два дня на плато он ослеп от снега, а лихорадка у него была такой сильной, что тревога за него едва не сводила меня с ума.
И всё же у доктора он был в надёжных руках. За долгие годы корабельный врач накопил немалый опыт. Правда, он не знал, удастся ли спасти левую ногу Хансена: лютый холод въелся в неё до самой кости.
Я охотно поменялся бы с ним местами и взял его страдания на себя. Но по злой иронии лучше всех держался я — тот самый человек, который привёл нас к этой беде. Несмотря на лёгкую лихорадку, рассудок мой оставался ясным.
Сразу после спасения я рассказал капитану о судьбе Вангера: с сотрясением мозга, едва одетый, он ушёл в буран. Перед отплытием матросы обыскали Дьявольскую равнину, но не нашли ни его следов, ни следов хаски.
Вероятно, во время бури Вангер сорвался в ледниковую трещину или с отвесного берега — прямо в море.
После этого мне оставалось лишь поведать о трагической гибели Гарпуна и Кристиансона. О шахте я не сказал ни слова. Марит — тоже, а Хансен из-за сильной лихорадки почти не мог отвечать на вопросы.
Впрочем, прежде чем кто-либо успел слишком настойчиво расспросить меня об исчезновении Кристиансона, я сослался на необходимость оправиться от пережитого и ушёл к себе. Там я теперь и лежал.
Когда в открытом море судно начало тяжело валиться с борта на борт, я поднялся с койки и отдёрнул занавеску. В иллюминатор светила луна. На воде она лежала серебряным блюдом. Острова уже не было видно, сколько ни всматривайся.
Я открыл письменный столик и стал искать перо и бумагу. Потом сел за стол. Масляная лампа мерцала и раскачивалась под потолком каюты, словно маятник; в воздухе пахло солёной водой и морозом.
Дрожащей рукой я написал первые письма, которые собирался отправить в Вену, едва мы достигнем норвежского материка.
Чем дольше я писал, чем точнее облекал смутные мысли в слова, тем крепче становилась уверенность: мы открыли нечто великое. В ту пору я ещё не верил ни в предопределение, ни в провидение, ни в судьбу.
Но теперь я знаю: не случайно посреди ледяного плато этого огромного, сурового, изрезанного острова снежный наст проломился у нас под ногами и вывел на свет шахту.
Тихий стук в дверь каюты вырвал меня из раздумий.
— Войдите.
Я сказал это шёпотом: было уже поздно.
Дверь открылась, и на пороге нерешительно появилась Марит. На ней были матросские брюки и толстый свитер, в котором её исхудавшее тело утонуло бы дважды.
Несмотря на своё жалкое состояние, она была чертовски хороша. Длинные светлые волосы Марит заплела в две косы; на губах у неё играла тихая, довольная улыбка.
Увидев, что я пишу письмо, она извинилась и уже хотела уйти, но я попросил её остаться.
— Путь ещё долгий, — сказал я, — а на это письмо у меня потом будет сколько угодно времени.
