Читаем Путь онлайн бесплатно

Н. Банзрагч родился в 1925 году в сомоне Алдархан Запханского аймака. Впервые выступил со стихами и рассказами в начале пятидесятых годов. Позднее, в 1964 году, окончил литературные курсы в Улан-Баторе. Перу писателя принадлежат повести «Простые девушки» (1959), «Отцовский авторитет» (1968), «Праздничная ночь» (1972, русский перевод 1974), «Двадцать первый год» (русский перевод 1975), «Семь тополей», ряд киносценариев, многочисленные рассказы. Пять из них — «Договор» (1961), «Мост» (1967), удостоенный премии газеты «Унэн» на литературном конкурсе, посвященном 50-летию Великого Октября, «Однажды осенним вечером», «Доченька, иди к маме!», «Первый день Цаган Сара» — опубликованы в переводе на русский язык.

Созданию романа «Путь» (1967, русский перевод 1970), наиболее значительного по многообразию и глубине поставленных в нем проблем, предшествовали годы поисков, накопления, отбора исторического и бытового материала. Читатель проследит долгий, тринадцатилетний, путь героя, встретив на первых страницах романа неграмотного, наивного, но крепкого паренька — сына охотника и расставшись в конце повествования с человеком твердых жизненных устоев, специалистом в избранной им профессии, сознательным строителем социалистического общества. Жизненный путь Дугара, первого в стране монгола, ставшего шофером, — это годы неутомимого труда, мужественной борьбы и преданной дружбы. Это путь самой Монголии и ее народа, свершившего шестьдесят лет назад народную революцию, мужественно ее защищавшего и в течение шести десятилетий энергично создающего свое настоящее и будущее в неизменном союзе с братскими народами Страны Советов.

Наступила весна, и хотя утрами все еще ветрено и морозно, днем по речному льду текут рыжие ручьи; клочья тумана, зацепившиеся за голые ветви, кажутся прозрачными цветами. Невдалеке от берега, густо заросшего кустарником, на зимнем стойбище стоят четыре юрты. Из открытых тоно{1} поднимается чуть заметный, бледно-голубой дымок. За речною долиной, совсем близко, уходят в небо высокие, покрытые лесом горы. Следы старых стойбищ встречаются на этом берегу часто. Место, где стоят четыре юрты, уже давно зовется хотоном{2} старого Ульдзия. Ульдзию за пятьдесят. Это крупный мужчина с суровым взглядом. Волосы на затылке собраны в короткую косичку, широкие плечи заметно сутулятся. Здесь он родился, вырос и состарился. В семье было много детей, но все братья и сестры как-то неприметно исчезли из жизни Ульдзия: кто умер в детстве, кто ушел искать счастья в чужих краях, да так и не вернулся назад. Хранить родной очаг выпало на долю Ульдзия. Жил он со стариками родителями и средства к существованию добывал охотой. Потом старики умерли, и Ульдзий остался один на свете. За ним утвердилась слава необыкновенно удачливого охотника; впрочем, и отец его в свое время слыл хорошим охотником. Похоронив родителей, Ульдзий несколько лет прожил бобылем и вдруг бесследно исчез. Сперва думали, что он охотится где-то в таежной глуши, но миновала зима, подошла к концу весна, а он все не возвращался. Юрта Ульдзия покосилась, едва не падала; и соседи задумались, а не сложить ли ее, не пожертвовать ли монастырю? Но если Ульдзий вернется — что тогда? Без крова останется! После долгих споров сошлись на том, чтобы юрту разобрать и сложить подле другой какой-нибудь юрты. Бежало время; Ульдзия и вспоминать перестали, считали, что он давно погиб. Но спустя пять лет он внезапно вернулся, и вдобавок не один, а с крошечным ребенком на руках. Глаза охотника глядели угрюмо, вдоль щек залегли глубокие морщины. Никому не рассказал Ульдзий, где пропадал так долго. Он поселился в шалаше и принялся выкармливать сына козьим молоком.

Нелюдимом вернулся Ульдзий: к соседям не ходил и к себе не звал. Стали поговаривать, что это, дескать, и не Ульдзий вовсе — Ульдзий, мол, давно умер, — а тут злой дух в его обличии. А еще говорили, что Ульдзий спутался с ведьмой; всякий знает, что мальчик, рожденный ведьмою, вырастает человеком, а девочка — тоже ведьмой, — вот кое-кто и полагал, будто Ульдзий сумел отнять у ведьмы сына и вернуться к людям.

Ульдзий купил коз, но в общее стадо их не пустил, а держал возле своей юрты. Когда все соседи, с переменою времени года, откочевывали в иные места, он оставался на прежнем месте. Так прошло несколько лет. К странностям Ульдзия привыкли, и разговоры о нем постепенно прекратились. Между тем мальчик подрос. У него были живые глаза, так же крепко сбитое, как у отца, тело. За бойкий нрав все ребятишки в аиле{3} звали его атаманом. Заново сблизился с людьми и сам Ульдзий. Мастер он был песни петь, и его часто приглашали на разные празднества — на пиры, на свадьбы. Он никому не отказывал, но непременно брал с собой сынишку. Как-то раз на торжестве у одного богача по случаю первого острижения волос его дочери{4} Ульдзий, захмелев, начал рассказывать, сколько горя пришлось ему вынести на чужбине. С того дня Ульдзия перестали бояться вовсе, и он крепко подружился с земляками. Вот о чем рассказывал он тогда.

В ту зиму, когда он не вернулся на родное стойбище, Ульдзий и правда охотился в тайге и, неприметно для себя, забрел во владения вана Дурэгча. Там он и остался на зиму. А зимою повстречал и полюбил красивую девушку, дочь тайджи{5}, и вошел зятем в богатую семью. Работы он не боялся — любое дело было ему по силам в ту пору. Любовь жены с лихвою вознаграждала его за все. Но счастье оказалось недолгим: молодая жена умерла родами, оставив после себя здорового сына. Жестокая судьба, погубившая жену, была не слишком благосклонна и к мужу: в смерти дочери теща винила Ульдзия — охотника, бродягу… Не в силах терпеть незаслуженные укоры, Ульдзий в один прекрасный день подхватил на руки ребенка и, бросив все, направился в родные края.

Когда сын подрос еще немного, Ульдзий стал оставлять на него нехитрое хозяйство и уходил в лес на охоту. В одиночестве мальчик скучал, а когда возвращался отец, становился своеволен и упрям. Тогда забросил Ульдзий охоту, выменял дорогие шкурки на скот и пустил скот в общее стадо. Только несколько лет спустя стал он снова наведываться в лес, но теперь уже вместе с Дугаром.

Сын взрослел, и такой ладный вырос молодец, что мысленно Ульдзий уже нянчил внуков. А Дугар часто повторял, что всю жизнь будет жить с отцом и заботиться о нем. Соседи говорили Ульдзию:

— Это бог послал тебе такого сына — в награду за все земные горести.

И сам отец не мог теперь нарадоваться на Дугара. Юноша вырос смелым, прямым и на редкость добрым. У него было красивое смуглое лицо, сильные руки и ноги. Казалось, выйди он один на медведя — одолеет зверя. В каждой семье, где были дочери, охотно назвали бы Дугара зятем. Но Ульдзий считал, что придет время, и сын сам выберет себе подругу.

Однажды невдалеке от юрт залаяли псы. Все население маленького аила высыпало наружу: времена были тревожные, малейший шум приводил аратов{6} в волнение. По долине во весь опор, не щадя лошади, мчался всадник. Не подобает такое рачительному хозяину в весеннюю пору, когда кони и прочий скот, отощав и ослабев за зиму, нуждаются в заботе и уходе. Копыта коня скользили по льду, но и угроза падения, по-видимому, не смущала конника.

Он был уже совсем близко; араты узнали Санжа. Подскакав вплотную, он туго натянул поводья, но в первый миг не смог вымолвить ни слова от волненья.

Наконец он сбивчиво заговорил, показав рукою на горы:

— Там!.. Если бы вы знали, что там делается!.. Боже, спаси нас!

Санж сильно закашлялся и умолк. К нему подошел старый Ульдзий. Взяв коня под уздцы, он спокойно посоветовал:

— Не спеши, Санж, переведи дух. — Санж хотел было пришпорить коня, но Ульдзий не выпустил узды. — Сперва расскажи, в чем дело.

— Спасайтесь… Все спасайтесь… Беда… — выдохнул Санж.

— Будь так добр, Санж, — настаивал Ульдзий, — объясни ты нам толком, что за беда стряслась?

— Два чудища какие-то, вроде как бегущие юрты, с диким ревом промчались сейчас по дороге прямо в монастырь гэгэна{7}! Конец света настал, помяните мое слово!

Ульдзий отпустил повод, и Санж поскакал дальше, щедро потчуя псов ударами плети. Араты выжидающе смотрели на Ульдзия.

— А ну-ка, сынок, вынеси наши берданки, — сказал он Дугару. И, обращаясь к аратам, добавил: — На всякий случай спрячемся пока в ивняке на берегу.

Все поспешно оседлали коней и двинулись следом за Ульдзием. Ульдзий отыскал в ивняке местечко посуше. Дугар залез на самое высокое дерево и внимательно осмотрелся. Ничего подозрительного, однако, он не заметил, и отец велел ему спуститься. Наказавши всем сидеть тихо, Ульдзий набрал сухих веток и разжег небольшой костер. Прятаться от неведомой опасности им не впервой… Тревожной весной года Белой Курицы{8} гамины{9}, русские белогвардейцы, — кого только не было на монгольской земле! Спасая жизнь, часто приходилось аратам скрываться в дебрях, в глуши. Дней десять назад наехал на их аил белый разъезд и устроил настоящий погром. Жизни, правда, никто не лишился, но скольких овец и коз не досчитались пастухи в своих отарах! С тех пор начали прятать скот в падях и оврагах. Ульдзий теперь с самого утра загонял коров в Западную падь, а овец — в излучину речной долины, густо заросшую травой. По его совету все съестное араты стали держать в сарайчиках: вырыли там погреба и набили льдом — чтобы припасы сохранялись подольше. Так что остерегаться оставалось только за собственную жизнь.

Дугар снова забрался на дерево. Ребятишки беспечно шумели в зарослях, и парень сердито на них покрикивал. Они унимались на время, но вскоре вновь затевали возню.

В полдень заворчали собаки, и из-за деревьев появился все тот же Санж. Собственного пристанища он не имел и без конца разъезжал от аила к аилу. Пожалуй, не нашлось бы во всей округе такого места, где бы Санж не побывал по нескольку раз. Был он наслышан обо всем на свете, и потому в любой юрте его принимали как желанного гостя. Санж спешился и сел к костру.

— Скажите, Санж-гуай{10}, как они выглядят, эти чудовища, которых вы видели? — спросил Дугар, свешиваясь с дерева.

— А, это ты! Караулишь, паренек? — поднял голову Санж. Он вытащил трубку с деревянным чубуком, набил ее табаком и раскурил от уголька. — Утром собрался я в монастырь. Выехал на дорогу, вдруг мой конь заржал и словно чего-то испугался. Насилу я его успокоил, и только поехал дальше, как загремел гром. Весной в эту пору всегда гром грохочет. Я еще подумал: ну, гремит, значит, лето не за горами. Тут снова загремело. Конь вздрогнул и на дыбы — я едва в седле удержался. Тут я и поглядел на небо, а там — ни облачка! А грохот все ближе и словно по дороге надвигается. Свернул я в сторону, оглядываюсь и вижу: с восточного перевала спускаются два чудища, Огромные, сперва я их чуть было за сарлыков{11} не принял. Присмотрелся — нет, не сарлыки. И как будто за мною гонятся. У меня душа в пятки ушла. Закрыл я глаза и думаю: будь что будет. Да только они промчались мимо и повернули к монастырю. Никогда еще не видывал таких зверей, клянусь! Грохочут, рычат, фыркают, а до чего резвые — никакому скакуну не угнаться! В один миг пронеслись, и след простыл. Что им нужно в монастыре? Уж не темная ли сила какая-нибудь их наслала? Что теперь будет?

Санж умолк. Араты испуганно переглядывались.

— Ну и времена настали! — снова заговорил Санж. — Китайские войска заняли Ургу{12}, нашего богдо-гэгэна{13} в тюрьму посадили. Потом, правда, пришел с севера слуга белого царя, барон Унгерн, прогнал китайцев и освободил богдо. А гамины отступили в Кяхту{14}.

— Скажите, Санж-гуай, — подал голос какой-то юноша, — вот иногда слышишь: «Белые, белые!» — а кто такие эти белые, никто толком не знает…

— Я тоже не знаю. Говорят, еще красные есть. Красные — русские. Большевики. Безбожники, наверно. Наши монголы — всего десяток-другой, не больше, — объединились вместе, Народной партией себя называют. Вот они и послали к этим красным — помочь просят. Э-э, да что говорить! Всё в мире вверх дном перевернулось! Разве это жизнь, когда человек не может ночью спокойно спать в своем доме! — Санж выбил трубку и поднялся. — Ну, мне пора. Знакомый гэлэн{15} из Восточного хотона ездил в монастырь. Наверняка он разузнал, что там произошло.

Санж вскочил в седло и уехал так же внезапно, как появился.

Дугар спрыгнул на землю. Уже спускались сумерки, и Ульдзий сказал:

— Давайте вернемся домой. Эти чудища скорей всего привиделись нашему Санжу, а на самом деле их и нет вовсе. Иначе за целый день мы бы непременно услыхали про них что-нибудь новое.

Араты покинули заросли ивняка и направились домой. Едва они выехали на дорогу, как навстречу попался гэлэн Гэндэн.

— Вы уже возвращаетесь? А я к вам с новостями.

Араты окружили Гэндэна.

— Из Урги к нашему гэгэну приехали двое русских на каких-то невиданных повозках. В монастырском поселке все перепугались насмерть, а русские стали нас успокаивать, и сам гэгэн сказал, что эти удивительные повозки сделали люди — нарочно, чтобы на них ездить.

Араты облегченно вздохнули. Только теперь каждый почувствовал, как он проголодался, и заспешил к себе в юрту.

«Интересно, что это за повозка, которую ни лошадь, ни корова не тянет? Вот бы на нее взглянуть!» — всю дорогу размышлял Дугар.

Ослепительно сверкали на солнце золотые ганжиры{16} в монастыре Джалханзы-гэгэна{17}, тихо позвякивали на ветру бесчисленные колокольчики.