Читаем Помор онлайн бесплатно
— А то… Всю осень, считай, с команчами хаживал по Пекосу — эта река такая на севере, от неё‑то и начинается Чихуахуа. Места там дичайшие… В пустыне что главное? Вода! Источники знать надо и тинахасы всякие — это как бы лужи, где водичка после дождей скапливается и держится долго. Отсюда, ежели на север двигать, выйдешь на гряду Пылающих скал — красные они, оттого и названы так. В тех скалах ручеёк бежит малый, а после надо маленько к востоку склоняться, пока не выйдешь к Тотемным холмам. Там тоже вода есть. И коням хватит напиться, и людям…
Заложив бикфордовы шнуры, Коломин сказал, не оборачиваясь:
— Дуй наверх и звякни три раза. Как все подымутся, вдаришь дважды — я запалю…
— Понял, — кивнул Чуга. — Щас я…
Проворно поднявшись наверх, Фёдор подхватил молоток и отколотил по рельсу условленный сигнал. Народ стал подниматься, радуясь хотя бы недолгому избавлению от каторжного труда.
Чугу приветствовали по‑разному, помора и уважали, и боялись, но вот пакости ему не делал никто. Да и попробуй обидь такого бугая! В преисподней Фёдор даже поправился — жирок согнал, а вот мяса на нём наросло будь здоров. Помаши‑ка кувалдой да киркой, погреби тяжёлую руду, попили брёвна на крепи — быстренько в плечах раздашься, особливо когда три раза в день у тебя на столе говядина с бобами. Выглядеть Чуга стал как тот варвар, про которых Туренин рассказывал, — в одних сапогах сношенных да штанах рваных, с голым мускулистым торсом, загоревшим дочерна, бородатый, с отросшими волосами. На шнурке ладанка болтается, след когтей тигриных полгрудины пропахивает… Дикарь дикарём.
— Здластвуйте, Цуга! — поклонился Ван.
— Карашо! — заулыбался беззубым ртом Уве‑Йорген фон Бадер, попросту У‑Йот.[1] — Аллес гут!
Остальные‑прочие кивали и отходили, торопясь занять место на брёвнах, хоть минуту посидеть, дать телу роздых. На землю‑то не сядешь — всё равно, что голой задницей, да на печку растопленную…
— Все тут? — осведомился Чуга, пересчитав белых невольников, и ударил дважды, в который раз уже начиная волнение испытывать: а успеет ли Коломин выбраться?
Камень под ногами дрогнул в ту самую минуту, когда Кузьмич показался над стволом шахты. Глухой грохот взрыва прокатился по закоулкам рудника, и вот пахнуло редким дымом, вздувая рубаху на спине Коломина.
Выждав пять минут — пущай пылюка осядет, — Савва Кузьмич полез обратно, завязав нос и рот платком. Невольники, повторяя его движение, кашляя, ругаясь шёпотом, потащились к шахте. Тут на входе замаячила крупная фигура Каухкана, и все дружно прибавили ходу — откуда и прыть взялась.
Один Фёдор был нетороплив — гордость не позволяла.
Индеец приблизился, но обычного рыка помор не дождался. Напротив, краснокожий был настроен миролюбиво.
— Бледнолицый, — сказал он, — моя выпить с тобой.
— С чего бы такая честь? — усмехнулся Чуга.
Каухкан понял его по‑своему и приосанился.
— Да, — гордо произнёс он, — честь! Мой отец быть великий воин и вождь, его звать Ютрамаки Тающее Облако.
«Ютрамаки? — подумал Фёдор. — Как интере‑есно…»
— Туда, — указал индеец на выход.
Чуга послушно вышел, окунаясь в духоту и зной. Солнце заливало карьер, его стены были накалены, как в духовке. К камню или к железным балкам подъёмника не притронешься — обжигает до волдырей. Помор оттого и обедать любил наскоро — слопает свою порцию — и сразу под землю. Хоть какая‑то прохлада…
Каухкан прошествовал в тень навеса у самого барака и торжественно достал кувшин с текилой. Разлив её по деревянным чашкам, индеец выложил на свежераспиленную шпалу закуску — маисовые лепёшки и нежное вяленое мясо. Вытащив нож, он порубал мясо на полоски и сказал:
— Моя пить, твоя пить.
Фёдор не стал отказываться — выпил. Текила оказалась на удивление холодной. После второй у Чуги здорово зашумело в голове.
Каухкан внимательно следил за Фёдором, признавая помора самым сильным и храбрым в этой жалкой компании бледнолицых каюров.[2] Всё в краснокожем ощетинивалось, его натура протестовала, ибо белые были чужими, гораздо более чужими, чем кайова или апачи. И дело было вовсе не в цвете их кожи, бледной, как у утопленников. Белые несли гибель, их волшебство было сильнее — они прокладывали огненные тропы для Железного Коня, они искушали молодых воинов горючей водой, и те превращались в слабых, никчёмных старух… Раз за разом тлинкиты потрясали стрелами войны и приводили с пастбищ боевых пони, множество скальпов украсили бораборы,[3] но белых не стало меньше… Бледнолицых не понять, ибо рассудок их подвержен безумию, а слова их — ложь и яд. Тлинкит честен и прям — врага он зовёт врагом и снимает с него скальп. Белый человек кровожаден, как ласка, и скользок, как глинистый откос в дождливый день, он клянётся своему врагу в дружбе, уверяет его в миролюбии, призывает возлюбить ближнего — и убивает, запутав противника неправдой…
— Твоя суметь одолеть Каухкан, — признал краснокожий, — твоя — храбрый воин.
— Я не простил тебе плетей, — сказал Чуга, — за это я тебя однажды вздую.
Индеец широко улыбнулся, что означало крайнюю степень веселья, и подхватил свою чашу.
— Выпить!
