Читаем Помор онлайн бесплатно

[11] У испанцев и мексиканцев в ходу две фамилии — отцовская, которую ставят первой, и материнская — вторая. Обращаются к человеку по отцовской, хотя бывают и исключения. Например, Пабло Руис Пикассо известен нам под фамилией матери (вероятно, потому, что она у неё редкая, что для художника важно).

[12] Фунт – примерно 0,45 кг.

[13] Кстати, даже в 1873 году джинсы Levi’s стоили 1 доллар 46 центов.

[14] Именно так можно перевести слово «ковбой».

[15] Бронк (от исп. bronco — «дикая лошадь») — необъезженный мустанг.

[16] Седельная скатка — скатка из одеял, привязываемая поперёк седла сразу позади вилки, чтобы помочь всаднику плотнее сидеть в седле; седельная вилка — передняя часть деревянной основы седла, поддерживающая седельный рог.

[17] Шенкель – часть ноги всадника от колена до щиколотки, обращённая к коню. Дать шенкеля — сильно нажать шенкелями.

Глава 8. ПЕРЕГОН

Старая «конестога»[1] — это вам не «конкордовский» дилижанс! Мулов менять негде было, а те, что везли тяжёлый фургон, нуждались в отдыхе, да и попастись им не мешало бы, хотя бы время от времени.

К северу от Сан‑Антонио треклятые мескитовые заросли стали пореже, освобождая целые поляны, а то и луга.

На второй день пути лагерь разбили близ растрескавшейся скалы, медленно остывавшей после захода солнца на берегу маленькой, но бурливой речушки, заросшем орехами пекан. А вокруг скалы росли одни юкки. Их обросшие стволы напоминали мохнатые лапы невиданных зверей, тонкие ветви заламывались к небу, словно в немой мольбе. Ковбои переговаривались:

— Так, шо у нас опять за здрасте? Где среди здесь костёр, до которого я притулюсь?

— Фима, оглянись вокруг и трезво содрогнись. Ты вже у стране индейцев! Какой тибе костёр?

— Запалим огонёк, што ты так разволновался? Малёхонький, штоб под шляпой уместился…

— Натурально! Не принимает душа холодный кофий.

— Так вот где она в тебе прячется! Прямо посерёдке!

— Спички подай, смешняк…

Вечерело быстро, воздух наполнялся запахами нагретой солнцем земли, горячих трав и листьев. Все они были неведомы Чуге, и он с жадностью впитывал благорастворение воздуха, от которого слегка кружилась голова, словно не в силах заместить старые «букеты» новыми. И птицы здешние кричали иначе, чем в России, и койот не «по‑нашенски» выл…

Стрелять на землях индейцев было смерти подобно, поэтому Федор пока оставил свои штудии. Зато каждый день, с утра до вечера, помор читал и перечитывал книгу природы, зубрил уроки и повторял пройденное — учился различать следы, коих ранее не видывал, разбирался, какая пичуга в кустах трели выводит, что за траву топчут его сапоги. Он врастал в чужой мир, обвыкал в нём, и тот постепенно открывался ему, делался своим.

Чужбина — это не конь, на которого можно пересесть. Родина неизбывна, она в крови, ты с нею сживаешься с самого появления на свет, и второго Отечества обрести не дано. И не надо. Но можно полюбить иную землю, другие горы и реки, понять их нрав, поступать по их законам, соблюдать их обычаи — и пустить корни…

…Фёдор быстро выпряг мулов и снял с них сбрую, сводил животин на водопой и загнал в отгороженный верёвками корраль.[2]

Вернувшись к костру, он учуял запах бекона, скворчавшего на сковородке. Ларедо как раз пристраивал на огне закопченный кофейник. Прикрытый кустами меските, костёр был невидим для проезжавших мимо. Хотя кого встретишь в этой глухомани? Разве что индейцев…

— Апачи не забалуют? — поинтересовался Чуга, присаживаясь у огня.

— Апачи далеко отсюда, — ответил Иван, — они откочевали за Рио‑Гранде, в Мексику. Их становища — у реки Бависпе, в горах Сьерра‑Мадре. Хотя кто их знает… Могут и заявиться, ни с того ни с сего, да в боевой раскраске. Им это раз плюнуть! Натурально…

— Индейцы непредсказуемы, как коровы, — выразился Захар. — Никогда не знаешь, што у них на уме. А вообще‑то, на этих землях не апачи жили, а команчи. Тоже не подарок!

— Команчами их юты прозвали, — вставил своё слово Туренин. — «Команчи» на их языке значит «враги», а сами эти вражины называют себя «не‑ме‑на», что переводится как «настоящие люди».

— А остальные, стало быть, не настоящие! — ухмыльнулся Иван.

— Да ведь все так думают, — пожал плечами Павел, — и мы — не исключение. Англичане с пренебрежением относятся к французам, ирландцев и вовсе за людей не считают. Французы терпеть не могут немцев, те точат зубы на русских… Человек человеку — волк!

— Всё, волки, — проворчал Чуга, завёртываясь в одеяло, — отбой!

Встали «бакеры» в три ночи, когда было темно и небо на востоке даже не думало сереть, обещая рассвет.

Натянув шляпу и сапоги, Фёдор накинул оружейный пояс и застегнул пряжку, по привычке похлопав по револьверам, дабы лишний раз убедиться, что те ладно сидят в кобурах.

Скатав одеяла, Чуга приторочил их к седлу. Чалый сунулся к нему мордой, и помор скормил коняке сухарик, макнутый в патоку, — пущай полакомится. Жеребец захрумкал, потешно мотая головой, словно благодарил за угощение, и Фёдор похлопал его по крепкой гривастой шее.