Читаем Делец онлайн бесплатно
Деревянная лестница, ведущая на наш чердак, надрывно застонала под весом тел моих израненных бойцов. Люк со скрипом откинулся, и показался Яська. Он в гордом одиночестве стоял посреди чердака, напружинив худые ноги и сжимая в руках кочергу. Нахохлившийся, как готовый к бою воробей.
Но запал его моментально угас, едва тусклый свет выхватил из полумрака меня и разбитое лицо Спицы. За нами, придерживая ребра, ввалился помятый Кот. Встретившись взглядом с Яськой, я, не удержавшись, подмигнул.
— Молодец, справился.
Услышав похвалу, пацан расцвел.
А я дождался, пока все втянутся на чердак, и скомандовал:
— Сели.
Пацаны поплелись к топчанам и повалились на них. Дышали они тяжело, с присвистом, Упырь баюкал ушибленный бок, Васька шмыгал расквашенным носом. Шмыга охал.
— К мамзелям собрались? — Я не повышал тона. Слова падали тяжело, как камни в пустой колодец. — Сладенького захотелось. Фартовые.
Васька втянул голову в плечи.
— Знаете, что там, в этих номерах? Любовь? — Я наклонился вперед, ловя их затравленные взгляды. — Там сифилис. И гонорея. Дурные болезни. Через пару недель у вас начали бы гнить херы. Потом язвы бы пошли по всему телу. Носы провалились бы внутрь, до самых хрящей. Жрали бы собственный гной. Сами видела на Сенном и в других местах. Знаете, же, что так бывает. Но это же не про вас. В хороший салон не пошли, понимаете, не пустили бы. Кабацких решили поискать!
Спица позеленел. Отвернулся, судорожно сглотнув.
— Знаете, чем это лечат? Ртутью. Ядом мажут, пока зубы выпадать не начнут. Заживо сгнили бы в канаве под забором. Вся ваша бордельная романтика — это кусок черного мяса между ног.
Упырь вскинул голову.
— Мы ж одеты… Пальто вон, сукно дорогое. Мы думали, за благородных сойдем. Чего они прицепились?
Я подошел вплотную. Ухватил его за воротник и дернул на себя. Упырь охнул.
— Гимназисты? — Я отпустил ткань. — Гимназист идет ровно. Смотрит прямо. У него за спиной папенька с тростью, статус и городовой на перекрестке. А вы как вели себя?
Я развернулся, сгорбил спину и втянул голову в плечи. Принялся шарить взглядом по углам, изображая высматривающего опасность.
— Вот так вы вели себя. Повадки голытьбы. Да еще страх, наглость не по чину, которую видят. Любой жиган или вышибала таких за версту чует. Босота нацепила чужую шкурку.
Я выпрямился. Стряхнул невидимую пыль с рукава.
— Увидели сопляков при деньгах. Тех, что взяли куш, приоделись и гуляют. У вас есть что взять. А вступиться за вас некому. Дичь. Сопляки, несмотря на сукно. Поняли?
Все промолчали: Васька стер кровь с подбородка, Кот опустил голову, глядя на сбитые мыски ботинок. Поняли. Все они поняли.
Наконец, Спица шмыгнул носом и осторожно дотронулся до распухшего, запекшегося уха.
— Сеня… — просипел он. — А червонец зачем отдал? Жлобам этим. Ты ж их и так уделал. Мы бы ушли.
Я медленно повернулся, встретился с его непонимающим взглядом.
— Уйти — ушли бы. А дальше?
Шагнул ближе.
— Убить? Чтобы они языком не трепали и в тот же кабак не ломанулись, рассказывая о нас? Тому половому. Шум и кровь из-за вашей глупости. Опять же, тела тащить на реку, лед там долбить, чтобы концы в воду спрятать. Ради чего? Ради вашей гордости? Да срал я на нее!
Я обвел взглядом побитых.
— Червонец купил нам тишину. Эти крестьяне сгребут деньги, обрадуются, что живы остались, и свалят из города от греха подальше. Никакого шума и лишних разговоров. Десять рублей за ваши тупые головы. Это дешево, считай, почти даром.
Я достал оставшиеся ассигнации, разгладил пальцами мятую бумагу.
— Гулянки кончились, — буркнул, засунув купюры во внутренний карман и отрезая пути к отступлению. — Эти деньги больше не ваши, вы их потеряли по собственной глупости. Не понимаете моих слов, не хотите башкой думать. — Я не нянька, чтоб за вами убирать.
Тишина стала плотной. Осязаемой.
— Меня может не оказаться рядом. — Мой голос упал до тихого, пробирающего шепота. — В следующий раз я просто не успею, не приду и не вытащу ваши задницы. И тогда по весне, когда сойдет снег, вас найдут в сточной канаве — обглоданных. Не начнете думать головой — сдохнете. И других подставите.
Я замолчал, давая им время впитать и прочувствовать. Парни молча сверлили пол мрачными взглядами, я физически ощущал, как каждое слово ложилось в их сознания тяжелым грузом. Глаза у всех блестели, но уже не дурным, уличным азартом, а страхом. И осознанием.
Ну вот и хорошо, а то слушать и слышать — вещи разные.
— Воды с кухни принесите, — бросил я коротко. — И карболку из лазарета. Живо.
Оцепенение спало. Спица, как наименее пострадавший, бросился к люку. Яська кинулся искать таз.
Через десять минут чердак наполнился едким, режущим запахом карболки. В деревянном тазу уже плескалась мутная вода. Пацаны шипели, стискивали зубы до скрипа, но терпели. Я жестко, без жалости промывал рассечения. Жгло нещадно — и меня это только радовало, все правильно: боль вытравливает дурь лучше любых слов.
Спице залили ухо, замотали тугой тряпичной повязкой. Ваське стянули разбитую бровь. Кот сам обработал сбитые в кровь костяшки, угрюмо глядя в пол.
