Читаем Делец онлайн бесплатно

Я дал ей ровно десять секунд, чтобы насладиться вкусом грядущего величия. Ровно столько, чтобы амбиции пустили крепкие корни. А затем мягко выдернул из сладких грез обратно на грешную землю.

— Но это дело не одного года, Анна Францевна, — произнес я, откидываясь на спинку стула. — Нужно в первую очередь восстановить ваше доброе имя и получить такое влияние, чтобы ни одна столичная крыса больше не посмела вставлять вам палки в колеса.

Попечительница болезненно поморщилась, возвращаясь в реальность.

— Доброе имя? Влияние? — горько, надтреснуто усмехнулась она. — Арсений, мое имя вываляли в грязи. Из-за Мирона я стала посмешищем. У меня не осталось ни связей, ни веса в обществе. Нам не дадут и шагу ступить с таким прожектом.

— Вот именно. Поэтому просить милости мы не будем. — Я подался вперед и хищно, по-волчьи оскалился. — Чтобы вас снова начали уважать, матушка, нужно, чтобы вас начали бояться. Раз уж нас вываляли в грязи, значит, пришла пора пачкать чужие белоснежные фраки. Мы ударим первыми. И не трусливым шепотом в гостиных, а наотмашь. С газетных полос.

И, не дав ей возмутиться или испугаться, я резко, как следователь на допросе, обернулся к потеющему директору:

— Владимир Феофилактович! Отвечайте как на духу. Сколько писем вы разослали возможным попечителям и тем, кто сможет помочь? Когда столкнулись с голодом. К кому вы ходили оббивать пороги, но вас не пускали?

Учитель сглотнул вязкую слюну. Его кадык нервно дернулся над тугим воротничком.

— О-около семидесяти, Арсений… Мы послали прожект, а уж к кому я только не ходил в начале, — горестно закончил он.

— И каков был ответ? — Я пригвоздил его взглядом. — Сколько империалов пожертвовал наш милосердный высший свет голодающим детям? Сколько ответов мы получили?

— Ни копейки-с, — упавшим голосом пролепетал старик, пряча глаза. — Глухое молчание.

Я торжествующе развел руками и снова посмотрел на Анну Францевну.

— Вот видите. У нас на руках железобетонные факты.

Тут интеллигентское нутро Феофилактовича, до этого сидевшего тихо как мышь, не выдержало. Старик в ужасе подался вперед, едва не смахнув локтем чайную чашку.

— Арсений! Да что ты такое несешь, Господи помилуй⁈ — Он всплеснул руками, по лысине пошли красные пятна. — Газеты⁈ Выносить этот сор на публику⁈ Да ведь это публичный скандал, пасквиль! Это же подсудное дело, голубчик! За клевету на высший свет нас прямиком в Сибирь отправят! Анна Францевна, умоляю, не слушайте его, это безумие!

Попечительница поджала губы. Паника директора упала на благодатную почву ее собственных страхов. Она знала волчьи законы своей среды.

— Он прав, бесенок, — холодно произнесла она. — Свет сомкнет ряды. Нам не простят такой дерзости. Нас сотрут в порошок за клевету.

Я не дрогнул. Спокойно, словно мы обсуждали театральную премьеру, склонил голову набок.

— Какая клевета, матушка? — Я включил саму невинность. — Мы письма писали? Писали. Их проигнорировали? Проигнорировали. Это голые факты. И писать будем не мы. У меня на примете есть нужные борзописцы. Злые, как цепные псы. Вопрос лишь в гонораре. Писаки сами все раздуют под псевдонимами, мы лишь дадим им повод — это же такой скандал.

Учитель открыл рот, чтобы возразить, но не нашел слов. Ловушка захлопнулась. Формально я был абсолютно чист.

Пора было показать Анне Францевне всю тонкость игры.

— И мы не будем бить по всем огульно. Мы же не самоубийцы. — Я перешел на доверительный полушепот. — Бить по столпам общества глупо. Мы сыграем тоньше. Вспомним адресатов, кому писал Владимир Феофилактович. Наверняка в этом списке есть люди… скажем так, с душком?

Она прищурилась. Аристократка прекрасно знала изнанку петербургских салонов. Мой посыл дошел мгновенно.

— Карточные долги, скандальные интрижки, слухи о казнокрадстве? — мягко подсказывал я. — Те, о ком общество и так уже с удовольствием шепчется по углам. Мы натравим газетчиков именно на них. На нечистых на руку. Выбросим их на растерзание прессе. И знаете, что сделает остальной свет?

Анна Францевна медленно, хищно улыбнулась.

— Они с радостью присоединятся к травле, — тихо, со знанием дела ответила она. — Чтобы отвести глаза от собственных грехов и показаться чище.

— Именно! — Я щелкнул пальцами. — Мы отдадим им козлов отпущения. Статья выйдет сочная: «Игрок и мот пожалел копейку для умирающих сирот!». А заодно мы вплетем туда Зарубина. Аккуратно. Напишем, что пока светские повесы прячут кошельки, боевые генералы приходят в сиротский дом, чтобы вышвырнуть детей на мороз ради галочки в казенном отчете!

— Генерал взбеленится… — прошептала попечительница. Но в ее голосе уже не было страха. Только холодный расчет.

— Зарубину придется оправдываться, — жестко припечатал я. — Мы свяжем ему руки общественным мнением. Любое его движение против нашего приюта будет расценено газетами как мелкая месть старого солдафона несчастным детям и бедной вдове.

Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как меняется ее лицо.