Читаем Вианн онлайн бесплатно
Я выглянула в зал и увидела Эмиля, обедающего в одиночестве. Он задержался после того, как остальные разошлись и я убрала посуду. Затем он допил кофе и отнес пустую чашку на кухню, где я собиралась мыть посуду в большой старой раковине, достойной фермерского дома, глубокой, почти как ванна.
Мгновение он стоял и смотрел на меня; его цвета переливались тревожащей смесью серых, зеленых и недовольных фиолетовых оттенков. Мне показалось, что он выглядит болезненно, на лице прорезались новые морщины; и все же он улыбался, как всегда перед тем как сказать что-то неприятное. Я продолжала мыть посуду, но уголком глаза видела, что он наблюдает за мной, оглядывает кухню, время от времени что-нибудь трогает – деревянную ложку, медную кастрюлю – с видом человека, который попал в незнакомую обстановку.
Я повернулась к нему.
– Да?
Он пожал плечами. Он выглядел сердитым и больным, и все же продолжал улыбаться.
– Я тут поспрашивал кое-кого, – сказал он, – после того как ты явилась.
У меня екнуло сердце.
– Неужели? И о чем?
Улыбка превратилась в ухмылку.
– Хватит притворяться. Я знаю, кто ты такая. Сразу понял, как ты вошла в дверь. Думаешь, ты первая, кто пытается провернуть этот трюк? Не льсти себе. Он тебе не рассказывал? Та женщина из магической лавки притворялась, будто может разговаривать с мертвыми. Он ей тысячи франков отдал, прежде чем до него дошло наконец. А теперь вот ты. Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не знаю, что ты делаешь?
Он еще никогда не говорил со мной столь многословно. И я не сомневалась, что он заранее тренировался, я чувствовала, сколько усилий ему это стоит, сколько энергии отнимает. Он даже приоделся сообразно случаю – темно-серый костюм, кожаные туфли. Эмиль, который обычно одевается как на рыбалку! И я чувствовала в нем ярость, ту самую ярость, что он испытывал при виде меня c самого первого дня, она пылала, как прожектор, заливая воздух его цветами.
– И что же я делаю?
– Хватит притворяться, – с ненавистью повторил он. – Ты и твой горячий шоколад! Ты обращаешься с ним как с ребенком. И, господи помилуй, ему это
– Неправда, – спокойно возразила я. – Луи мой друг. Я в большом долгу перед ним. И что не так с горячим шоколадом? Все его пьют.
– Луи никогда не пил.
Еще одна кривая ухмылка, и я вспомнила, что увидела в нем в тот первый день за завтраком: что-то связанное с женщиной, с ребенком. Луи не единственный, кто чтит эту годовщину. В своем темно-сером костюме Эмиль выглядел в точности как Черный Человек, безжалостный в своей ненависти, своем стремлении выжечь все хорошее.
Мне хотелось сказать:
Эмиль криво усмехнулся.
– Что теперь? Пожалуешься Луи? Скажешь, что старый товарищ считает его идиотом?
Я покачала головой.
– Зачем мне это?
Эмиль пожал плечами.
– Чтобы победить.
– Эмиль, это не война.
– А по мне так она.
Я пожала плечами и снова повернулась к посуде. Мне хотелось сказать ему, что он глубоко ошибается, но зачем? Я ухожу. За моей спиной Эмиль презрительно фыркнул. Я услышала, как он повернулся, чтобы уйти. Повисла тишина.
– Что это? – спросил он.
Он увидел подарок для Луи.
– Я сделала это для Луи.
Он взял камень и разглядывал, как мне показалось, целую вечность. Затем чиркнула спичка и запахло Gitane.
– Ты это сделала? – спросил он. – Для Луи?
Я кивнула, не смея обернуться.
Он осторожно положил речной камень, и я услышала его удаляющиеся шаги.
– Прощай, Эмиль, – сказала я. Но вряд ли он меня услышал.
Сначала я домыла столовую посуду. Затем начистила кастрюли и сковородки, которые использовала, вытерла насухо и аккуратно развесила по местам. Последней я помыла медную кастрюльку Маргариты, в которой готовила шоколад, и повесила обратно на стену. Я больше не притронусь к ней. Как и к ее любимой шумовке, к чугунной сковородке, к разделочной доске, к cassole, к ножам или к mouli. Я оглядела кухню, мысленно прощаясь с раковиной, с плитой, с коробками и жестянками в кладовой, с полкой для специй, уставленной баночками с рукописными этикетками, с видом из открытого окна. На столе появились новые шрамы от неудобного разделочного ножа; след кастрюли, которую я поставила прямо на стол, без подставки; пятно от въевшегося в дерево какао.
