Читаем Циньен онлайн бесплатно

Шварценшванн... «Черный лебедь» по-немецки? Врешь! Ты просто слово «шарлатан» в «шварценшванн» перекроил, собака! Надо ехать. Надо срочно ехать в Вену и замкнуть порочный круг. Совершить то, что здравые древние люди в «Илиадах» и «Одиссеях» совершали, не впадая в ложные слюнявые рассуждения — можно или нельзя, нравственно или дурно, а просто шли и убивали тех, кто похищал у них жен. И если бы он, Трубецкой, не поддался тогда чарам шарлатана, а просто убил его, не было бы ни позорного отступления, бегства за Урал, в Сибирь, в Китай, а теперь еще и в Париж, не было бы и завтрашней годовщины, потому что и самой бы революции не было. И всего лишь если бы он и другие особи мужского пола действовали по суровым и правильным древнейшим законам. Одиссей всех женихов Пенелопы порубил в капусту, но читающий мир до сих пор этим восхищается. А если бы он вернулся домой, увидел стадо этих похотливых самцов и сказал: «Ах, вам нравится моя супруга? Ну что ж, если она скажет, что любит кого-то из вас, готов ее уступить»?..

Он пил коньяк, им самим же и принесенный, продолжал пьянеть, все более утверждаясь в решимости прямо сегодня ехать в Вену. Вокруг него стояла трескотня литературных разговоров, сплетен, шуточек, чаще всего горьких, анекдотов про жизнь лярюссов в городке на Сене. И эти люди, собравшиеся сегодня за столом в квартире на рю Колонель Боннэ, все больше раздражали его.

— Двадцать первый год был ужасный, — скрипел своим поддельно старческим голосом Дмитрий Сергеевич. — Рухнули последние надежды на то, что кто-то да остановит лавину большевиков. И заметьте цифры! Цифры! Если цифры, составляющие двадцать первый год, сложить вместе, то что получится?

— Один, девять, два, один... — стала считать Вера Николаевна. — Тринадцать.

— Вот о чем я и говорю! — воскликнул Дмитрий Сергеевич, радуясь своему величайшему открытию. — Тринадцать! Страшное число.

— Да ладно! — махнул рукой Иван Алексеевич. — Чепуха это все.

— Напрасно! — зло сверкнул на него глазами Дмитрий Сергеевич.

— Иван Алексеевич, ну вы же знаете, какое он придает значение числу тринадцать, — с иронией заметила Зинаида Николаевна.

— Знаю, — подбоченился Иван Алексеевич. — А вы знаете, почему ваш дом пронумерован как одиннадцать-бис?

— Ну, конечно, — хмыкнул Дмитрий Сергеевич, — потому что в Париже на многих улицах нет тринадцатых домов. Парижане это понимают, в отличие от некоторых лярюссов.

— Но позвольте, дорогой Дмитрий Сергеевич, — пуще прежнего подбоченился Иван Алексеевич. — Конечно, я понимаю, что нумерация по нечетному ряду идет — первый, третий, пятый, седьмой, девятый, одиннадцатый, затем вместо тринадцатого одиннадцать-бис, затем — пятнадцатый, семнадцатый и так далее.

— Понимаете, и прекрасно!

— Конечно, прекрасно. Да вот только оттого, что тринадцатый дом пронумеровали как одиннадцать-бис, он не перестал быть тринадцатым.

— Ян! — Вера Николаевна толкнула Ивана Алексеевича плечом.

— Ну что «Ян»! — возмутился тот. — Я Ян, да не пьян. А вокруг меня, как я порой невесело думаю, сплошь пьяные. Не от вина, от жизни своей нелепой пьяны.

— А ведь действитель... — горестно понурил голову Дмитрий Сергеевич. — Как же так? Зиночка! Одиннадцать-бис... Это же и впрямь переодетое число тринадцать. Какой ужас! Ты знала?

— Ну, конечно!

— Знала и не сообщила мне об этом?

— А что тут сообщать? Это и так ясно. Но все-таки мы живем не в доме номер тринадцать, а в доме номер одиннадцать-бис. В данном случае ноуменальное важнее истинного. Порой наименование важнее предмета.

— Ну да! — не унимался Иван Алексеевич. — Если предателя назвать коллаборацио... цио... тьфу ты!.. коллаборационистом, он уже не предатель, а нечто благородное и объяснимое, понятное и простимое. И если продажную женщину назвать...

— Ян!

— Назвать куртизанкой или гетерой, то она уже как бы и не вполне продажная.

— Мальчики! Не ссорьтесь! — воскликнула Зинаида Николаевна, прикуривая очередную сигаретку и вычурно откидывая мундштук в сторону, чтобы пустить столь же вычурную струйку дыма.

«Боже, какие болтуны! — думал Трубецкой. — Взять бы револьвер да всех их тут же и к стенке! А что, это мысль! Надо же с кого-то начинать...»

— Позвольте продолжить ваши рассуждения, Иван Алексеевич, — устало произнес Дмитрий Сергеевич. — Если приживалу назвать желанным гостем, он как бы и перестает быть приживалой.

— Дмитрий! — гневно крикнула Зинаида Николаевна.

В квартире повисла зловещая тишина. Трубецкой встрепенулся, глядя на то, с какой ненавистью Иван Алексеевич и Дмитрий Сергеевич уставились друг на друга. Неужели кинутся в драку? Тогда с них можно брать пример. Тогда они не то что он.

Губы у Ивана Алексеевича побледнели, глаза налились злобой, но вдруг он откинулся к спинке стула и рассмеялся:

— Наповал! Точным выстрелом!

Все с облегчением выдохнули. Алексей Николаевич бросился наполнять бокалы и рюмки.

— Конечно же приживалы! А кто мы еще? Правда, Вера? Приживались у Цетлиных. Но мы все здесь приживалы, хотя называем себя красивым словом «эмигранты». Лярюссы, как говорит наша Тэффинька.