Читаем Циньен онлайн бесплатно
За русским столиком Лопаткину стало совсем худо.
— Тошно мне, господа! Пойду пройдусь...
Он встал, медленно покинул корму парохода, побрел вдоль бортика. Музыка и пение стали удаляться от него, потом где-то вдалеке снова раздались рукоплескания. Он остановился и с тоской смотрел, как впереди парохода гаснет прощальный луч китайского заката.
— Волга... Янцзы... Пропади все пропадом!
Усатый не сильно расщедрился, заказал всего лишь еще полбутылки вина и вскоре уже расплачивался с официантом. Мао, Мин и Хэ покидали ресторанчик, бросая смешливые взгляды на Ронга, который продолжал развлекать своей болтовней глупеньких француженок, одновременно ревниво поглядывая на Лули, которую Трубецкой пригласил за свой столик. Этот русский с хозяйским видом, будто ему принадлежит если не весь Китай, то, по крайней мере, бассейн реки Янцзы, провел певицу под локоть, усадил за столик, сам налил ей шампанское:
— Parlez-vous français? Do you speak English? Vielleicht, sprechen Sie Deutsch?[2]
Она отвечала, что говорит и по-французски, и по-английски, и даже немного по-немецки. Трубецкой заговорил с ней по-французски:
— Я никогда не слышал ничего более божественного, чем ваше пение. Позвольте поинтересоваться, как вас зовут?
— Лули.
— Какое волнующее и прекрасное имя. Оно похоже на лепесток сладкой розы, лежащий на языке. Господа, давайте выпьем за здоровье этой прекраснейшей женщины, подарившей нам сказочные минуты наслаждения от ее непередаваемо чудесного пения.
— Птица Сирин! — сказал Самсонов, чокаясь своим бокалом о бокал певицы. — Где там Лопаткин? Еще свалится за борт в своей дурацкой тоске.
В тот же миг вдалеке прозвучал выстрел.
— О, я же говорил! Лопаткин застрелился! — хмыкнул Самсонов.
— Типун тебе на язык, подпоручик! — возмутился Гроссе.
— На язык лучше лепесток розы, — ответил Самсонов. — Лепесток сладкой розы, — добавил он, шаржируя слова Трубецкого.
— Меня зовут Борис. Скажите, а вы поете только по-китайски? — продолжал полковник нежным голосом очаровывать певицу. — Знаете ли вы французские песни?
— Да, и немало, — ответила Лули. — Но мне больше нравятся песни на моем родном языке. Я считаю его самым красивым.
Пока Лули отдыхала за столиком русских, музыканты развлекали публику игрой на своих инструментах. Вдруг на палубе появился капитан парохода. Вид его не предвещал ничего радостного. Он приблизился к Трубецкому, наклонился к его уху и сообщил по-английски:
— Простите, что нарушаю ваш отдых, но матрос видел, как один из вашей компании застрелился из пистолета и упал за борт нашего судна.
— Черт бы его побрал! — воскликнул Трубецкой, вскакивая. — Господа, Лопаткин застрелился!
— Я же говорил, — усмехнулся Самсонов, но тотчас до его пьяного сознания дошло, что здесь не водевиль, а трагедия. — Что вы сказали? Как застрелился?!
— Меррр-зззавец! — негодовал полковник по поводу самоубийства поручика.
Вечер был безнадежно испорчен.
* * *
Суета вокруг гибели Лопаткина продолжалась часа три. Расспросы, охи и вздохи, сожаления по поводу страшного и при этом глупого поступка горестного поручика, фамилия которого почему-то показалась смешной одному из китайцев, и Самсонов напал на него, желая избить, потом заглаживание этого еще одного инцидента...
Лишь через три часа Трубецкой, вызнав наконец, где ночует певица, постучался в дверь ее каюты. Молчание. Он постучался еще раз, решительнее прежнего. Ему никто не ответил.
Тем временем в кровати Лули все было в самом разгаре, и стук лишь на пару мгновений прервал течение реки наслаждений.
— Тихо. Нас нет. Мы спим, — сказала певица со смехом.
— Конечно, нас нет, это не мы, и эти не мы спят, и все это им только снится, — тоже смеясь, ответил Ронг и продолжил свое дело.
В дверь продолжали настойчиво стучаться. Наконец, когда надоело, русский полковник снова выругался в адрес Лопаткина, столь некстати решившего свести счеты со своей неудавшейся жизнью:
— Меррр-зззавец!
Отдыхая от любовных дел, Тигренок с облегчением произнес:
— Кажется, нас оставили в покое.
— Я думаю, это тот русский, по имени Борис, — сказала Лули. — Возомнил, что чертовски хорош собой и я захочу с одного бокала шампанского провести с ним ночь.
— К тебе, наверное, часто пристают.
— Случается. Ненавижу это! Особенно черти-иностранцы. Считают, раз всем поет, значит, всем дает. Наши китайцы куда более скромны и воспитанны. А эти негодяи уверены, что каждая понравившаяся им китаянка готова... Не хочу даже говорить о них. Тошно.
— А сколько у тебя было любовников?
— Не ожидала от тебя такого бестактного вопроса. А скольких ты привлек своим обаянием, милый мальчик?
— Я первый спросил.
— Не так много, как ты можешь подумать. Не мало, но и не много. Я выбираю только тех, кто мне очень нравится.
— Значит, я очень понравился?
— Ты славный паренек. Такое определение подходит тебе лучше всего. Славный паренек.
— Но я ведь еще и красив?
— Это не главное в мужчине. Мужчина может быть даже уродлив, но иметь мужское очарование. Обаяние, перед которым не любая устоит.
— Я хороший любовник?
— Ты — молодец. Наша вторая ночь, а ты неутомим. Что? Снова? Ну, иди ко мне!
