Читаем Провалы онлайн бесплатно
Виктор открыл еще одну банку тунца, слил масло, добавил в соус. Подождал, помешал. Попробовал с лопатки, чуть поморщился, добавил хлопья чили. Ника достала бутылки из морозилки — запотевшие, холодные. Протерла одну полотенцем. Умело сняла фольгу, раскрутила проволоку, придержала пробку ладонью — хлопок получился глухой. Разлила по трем бокалам. Бокалы Ольга явно притащила с блошиных рынков: один — хрустальный, тяжелый, с мутной гравировкой в виде виноградной лозы; второй — тонкий, на длинной ножке, со сколом на ободке; третий — пузатый, коньячный, в котором игристое смотрелось нелепо и трогательно. Егор достал из рюкзака банку колы, взял из морозилки пару кубиков льда и отправил все это в фужер зеленого стекла.
— За что пьем? — спросил он.
Все помолчали.
— За тех, кто провалился, — предложила Соня.
— Мрачновато, — заметила Ника.
— И за то, чтобы у них получилось выбраться.
Чокнулись. Игристое было холодным, с мелкими пузырями, чуть горьковатым. Соня сделала первый глоток и почувствовала, как внутри ослабился узел, стискивавший ее последние дни. Паста была готова. Виктор слил воду, добавил макароны прямо в сковородку с соусом, перемешал. Тер пармезан Егор — старательно, высунув язык. Ника нашла четыре тарелки и расставила на столе.
Уселись кое-как. Виктор взял стул из комнаты, Соня с Никой уместились на табуретках, Егор забрался на подоконник и поджал под себя ногу. Было тесно, но удивительно хорошо, Соня и не вспомнила бы, когда ей было настолько спокойно, чтобы вышло сидеть рядом с малознакомыми людьми и молча есть, не изнывая от повисшей паузы.
— Слушай, Егор, — наконец подала голос Ника. — А тебя мама вообще отпустила?
— Она только обрадовалась, — сказал тот, накручивая пасту на вилку. — Типа, хорошо, что есть друзья. Ну и вообще.
Помолчал. Добавил:
— Мне кажется, она сама куда-то сорвалась. Может, на свидание.
— Серьезно? — Соня подняла глаза.
— Ну. Она в последнее время какая-то другая стала. Телефон прячет, духи поменяла. — Егор зачерпнул побольше соуса. — Может, давно уже было. А может, только сейчас. Я не спрашивал.
— И ты спокойно к этому? — спросила Ника.
Егор подумал немного.
— Ну пусть. Если ей так лучше. — Он дожевал, потянулся за бокалом. — Они с папой давно не были счастливыми. Я же видел.
Никто не нашелся что ответить. Соня долила ему колы.
— Он вообще крутой, — сказал Егор тише. — Ну, папа. Правда, ему всегда времени не хватало — риелтор, вечно по объектам, звонит в девять вечера: задержусь, не ждите. Но когда был дома, то не в телик втыкал, а со мной болтал. Он один мне верил. Просто садился рядом и спрашивал: ну и что ты там чувствуешь? Расскажи.
Егор смотрел в тарелку.
— Никто больше так не спрашивал.
Первая бутылка кончилась быстро. Соня открыла вторую. За окном стемнело, на кухне горела одна желтая лампочка. И тени от нее лежали как-то по-домашнему. Соня вообще ненавидела верхний яркий свет, а Максим постоянно включал все, что только можно, и отмахивался, если Соня просила погасить: что мы как дети подземелья, Сонька?..
— Я всю жизнь стеснялась родителей, — призналась Ника. Она сидела, обхватив бокал обеими руками, глядя в потемневшее окно. — Если есть каталог самых обычных людей на свете, то мои там будут на первых страницах. Папа — бухгалтер. Мама работает в поликлинике, оформляет направления в регистратуре. На работе в восемь, дома в шесть.
Она чуть повела плечом.
— Я уехала в Москву и была уверена, что это потому, что я другая. Клубы, фестивали, имя в титрах. — Пауза. — А потом все посыпалось, и я поняла, что мне даже позвонить особо некому. Подруги отвалились. Парень уехал. И оказалось, что разговоры с мамой про погоду вполне себе ценность. Кто бы мог подумать?
Ника допила, поставила бокал.
— А у меня с родителями всегда нормально было, — произнес Виктор задумчиво. — Мама человек понятный, заботливая такая, тихая. А вот отец… Всегда был закрытый и со странностями, но добрый и понимающий. Но к старости его, конечно, понесло…
Виктор повертел бокал.
— Он каждую неделю объезжал свои дома. Уже на пенсии, уже не работал, а все равно по воскресеньям садился в машину и ехал по маршруту. Все дома, которые сам проектировал, — он их помнил наизусть. Заходил в подъезды, трогал стены руками. Проверял швы. Иногда просто стоял с закрытыми глазами. Минут по десять. Иногда больше. Я однажды поехал с ним, чтобы посмотреть. Он стоит, руки на стене, глаза закрыты. Я спрашиваю: пап, ты что делаешь? Он говорит: слушаю.
Виктор помолчал.
— Я решил, что это профессиональная деформация. Привязался к своей работе. Трогательно даже в каком-то смысле.
Он поставил бокал, отодвинул тарелку.
— А потом ковид. Два месяца в реанимации, и стало ясно, что я один уже не справлюсь. Мама умерла в восемнадцатом, в девятнадцатом я развелся. Короче, кроме меня никого не осталось. Я перевел отца в пансионат в начале двадцать первого. — Виктор помолчал. — А в апреле того же года в первом его доме пошли трещины. Потом в третьем. Потом в пятом. Не сразу, постепенно, будто без его визитов они начали… не знаю.
— Разваливаться, — тихо подсказала Соня.
