Читаем Провалы онлайн бесплатно

Помоги себе сам

Максим злился. Соня чувствовала колкую, хрусткую взвесь, расходящуюся от любого его движения. Стоило Максиму сделать вдох или неловко вытянуть ноги в тесноте такси, как в воздух поднималась новая волна злых частиц. Они опускались на голые запястья Сони, на щеки и влажную от пота шею. Соня ежилась, смахивала их, обтирала ладони о кожаное сиденье.

— Тошнит? — спросил Максим самым своим ровным голосом. — Может, окно откроешь?

Точно, окно. В щелочку тут же проник ночной прохладный воздух и начал старательно циркулировать: остудил Сонину шею, вынес наружу дисперсную смесь, выделяемую каждой порой раздраженного Максима. Стало полегче.

Ее деньрожденная вечеринка оказалась куда масштабнее, чем Соня планировала. Понаприехало старых знакомых, коллег со всех проектов, дальних подружек и их новеньких парней, имен которых Соня даже не пыталась запомнить. Сначала было неловко, потом стало весело и очень пьяно, но Соня быстро поняла: еще пять минут в этом ресторане, который Максим забронировал целиком, чтобы ее порадовать, — и она закричит. Пришлось срочно сворачивать танцы, извиняться, собирать цветы по вазам и вызывать всем такси.

Ну как «пришлось»? Пока Максим занимался этой суетой, Соня заперлась в туалете и стояла там, прижав холодные и мокрые ладони к горячему и сухому лбу. А теперь они ехали домой, и Максим справедливо злился — столько усилий, столько денег. Она ведь сама решила отпраздновать тридцатилетие не дома, как привыкли, а чтобы праздник, понимаешь, Максим, хочется праздника. Праздника, может, и хотелось, но ограниченно по времени. И так, чтобы он не бил по ушам. Соня проверила, надежно ли пристегнута, закрыла глаза и откинулась затылком на подголовник.

Это ее и спасло.

В отчете ДПС потом написали: 11 июля 2025 года в 22 часа 47 минут водитель автомобиля KIA K5, государственный регистрационный номер А734МР77, двигаясь по Доброслободской улице в направлении Бауманской улицы, проявил невнимательность, в результате чего допустил столкновение с автомобилем такси Hyundai Sonata, государственный регистрационный номер К512УЕ77. По показаниям водителя автомобиля KIA K5, Смирнова А. В., 1983 года рождения, в момент движения он почувствовал усталость и на короткое время задремал за рулем.

Далее следовало перечисление последствий дорожно-транспортного происшествия: в результате столкновения автомобилю такси Hyundai Sonata причинены механические повреждения передней части кузова. Водитель такси, Родимов Н. А., 1990 года рождения, получил ушибы мягких тканей, от госпитализации отказался. Пассажир автомобиля такси Немов М. С., 1987 года рождения, получил трещину ребра, доставлен в медицинское учреждение, состояние удовлетворительное. Пассажирка автомобиля такси Немова С. Д., 1995 года рождения, получила закрытую черепно-мозговую травму, сотрясение головного мозга, госпитализирована.

В заключительной части отчета значилось: обстоятельства дорожно-транспортного происшествия устанавливаются. Проверка по факту ДТП продолжается.

Обо всем этом Соня узнала позже, когда пришла в себя в палате скоропомощного отделения Склифа. Голову ломило, как от чудовищного похмелья. Соня еще подумала: надо же, с трех бокалов игристого никогда так не уносило, может, паленое было? И тут же ее вырвало — Соня свесилась с кровати. Слезы залили глаза, и через них она не сразу разглядела, что на полу не розовый коврик в виде мультяшной леопардихи, а медицинская утка. Да и сам пол из приятного паркета вдруг оказался кафельным. И слюна со рвотой течет не на праздничное платье за бешеные тыщи, а на белую больничную ночнушку.

— Софья Дмитриевна, не пугайтесь, вы в отделении скорой помощи, после аварии. Ничего страшного не случилось. Вот, возьмите стакан, он непроливаемый, вам надо попить.

Незнакомый женский голос — вежливый, но не совсем человечий, как у Алисы из колонки, — пробился через шумную пульсацию в ушах. Вместе с ним Соня уловила мутноватое облако усталости, от которого чуть уловимо пахло гарью.

— Где… Макс?.. Мой муж? — вытолкнула из непослушного рта Соня и тут же снова зашлась рвотой.

Максим сидел в приемном покое. Его уже перебинтовали так, чтобы сломанное ребро не впилось в легкое, и настойчиво просили поехать домой, но он требовал пустить его к жене, вызвать главврача и хотел на хер задушить этого ублюдка таксиста — я видел, вы его в соседнюю палату увезли, я его убью, а потом засужу, поняли? Засужу к чертовой матери.

Через дверь палаты, коридор и еще одну дверь Соня чувствовала, как Максиму больно и стыдно за то, что он Соню не защитил. Вот дурачок, подумала она. Просто случай такой, несчастный, бывает.

* * *

Ее как раз перестало выворачивать, когда Максима пустили в палату. Он сразу начал плакать, и Соня от этих слез тоже расквасилась — судорожно хваталась за его руки, шею, прижималась, оттягивая трубки капельницы, а Максим целовал ее в щеки и лоб и все повторял: прости меня, прости меня, прости. Соня барахталась в его вине, как в мутной и теплой воде озера, пока наконец не вынырнула, отстранившись.

— Ты-то при чем, ну? — сказала со всей нежностью, какую мог передать заплетающийся язык. — Сам как?

Максим не успел ответить: в палату зашел врач — высоченный и абсолютно седой. Он внимательно оглядел Соню, потом Максима, потом написанное в папке, которую выудил из широкого кармана своего белого халата. Максим попытался было первым атаковать его вопросами, но был остановлен властным движением плеча.

— Ну что сказать, Софья Дмитриевна, в рубашечке родились, в рубашечке. Пристегнутая, небось, ехала? Умничка! Еще и задремала, наверное? Затылком в подголовник уперлась, от беды и уберегло. Ни хлыстовой травмы шеи, ни переломов — ладно переломов, — разрывов связок нет, тьфу-тьфу-тьфу.

— А что есть? — Максим сжал Сонину руку.

— Чэ-эм-тэ, — протянул врач, не отрываясь от папки. — Легонькая, не пугайтесь. Кровотечений нет, томография чистая. Год сейчас какой? — И уставился на Соню требовательным взглядом.

Она не сразу поняла, что вопрос обращен к ней. От врача расходилось сухое тепло, как от масляного обогревателя, и Соне тут же стало сонно. Но пришлось собраться и ответить — от затянувшейся паузы спокойное тепло начало остывать и прорастать колючими прожилками беспокойства.

— Две тысячи двадцать пятый, одиннадцатое июля. — Соня задумалась. — Или уже двенадцатое?

— Двенадцатое, — поддакнул Максим.

— Вот, двенадцатое. — Соня приподнялась на подушках. — А можно я домой поеду?

— Не можно, — покачал седой головой врач. — За фонариком глазами последите, пожалуйста.

И навис над Соней, размахивая тонкой металлической ручкой с яркой лампочкой на конце.

Домой Соню выписали через три дня. Тошнить ее перестало почти сразу, только немного немел язык и болела шишка на лбу. Максим приезжал дважды в сутки и торчал в палате, пока его не выпроваживали строгие медсестры. Когда за ним закрывалась дверь, эти же медсестры становились потекшими, как забытая под подушкой шоколадка, подмигивали Соне — мол, как с мужиком тебе повезло, а, заботливый, щедрый какой, вон сколько фруктов натащил.

Соня кивала — и правда повезло, — раздавала медсестрам принесенные гостинцы, все равно аппетита не было, зарывалась в подушки и пыталась заснуть. Но как тут спать, если все скоропомощное отделение ощущалось Соней беспокойным искрящимся электрическим разрядом, без конца бьющим то в пол, то в потолок. Чужое «страшно» очень легко становилось ее собственным, Сониным, страшно. И больно. И тяжело. И грустно. И невыносимо так, что хоть вой. Соня зажимала край подушки зубами и тихонько скулила, а на утреннем обходе седой врач разглядывал темные круги под Сониными глазами и качал головой.

— Что-то вы, деточка, совсем у нас зачахли. Анализы хорошие, а вон бледная такая. Не кушаешь, небось? Знаю я вашего брата… Сестру то есть.

От его сетований Соня только еще сильнее потела и просилась домой. В итоге Максим сжалился и забрал ее, оформив решительный отказ от госпитализации. Измученная бесконечным электрическим напряжением, Соня даже вещи толком не смогла собрать: все падало из рук, в глазах темнело, когда Максим вел ее через приемный покой. Но стоило оказаться на улице, как в голове прояснилось. Снаружи был чуть дождливый полдень, пахло цветущей липой и мокрым асфальтом. Пока Максим разбирался с выездом из больничного паркинга, Соня опустилась на лавочку и облегченно выдохнула. Рядом с ней сидела девушка лет пятнадцати в удивительного цвета платье — то ли ультрамарин, то ли кобальтовая синь — и кормила налетевших голубей крупой.

— Это овсянка? — спросила Соня, чтобы стать поближе и к удивительному платью девушки, и к нежности, с которой та подкидывала птицам корм.

— Просо. Не разбухает и не царапается. У голубей вообще удивительно чувствительное пищеварение. Хотите их покормить?

И протянула Соне раскрытый пакет. Так они и сидели, окруженные воркующими голубями, когда за Соней вернулся Максим. Кажется, голуби его не сильно впечатлили, но он вежливо разулыбался, подхватил Соню за локоть и повел к машине.

— Надо тоже купить просо и ходить в парк кормить птиц, — задумчиво проговорила Соня, наблюдая, как больница скрывается из виду, стоило им выехать с парковки.

— Будешь как из «Один дома», — хмыкнул Максим. — Помнишь, там была тетка сумасшедшая?

От такого сравнения у Сони екнуло в животе и тут же испортилось настроение.

— Она там самая классная была, добрая и понимающая, если ты забыл.

Максим хмыкнул еще разок и перевел разговор на ресторан, в котором можно будет заказать ужин: как раз привезут, пока ты отдохнешь, а я на созвон подключусь — идеальныйтайминг , да, Сонь? Соня, ты меня слушаешь вообще? Соня смотрела в окно и глотала слезы, причину которых никак не получалось понять. И наэлектризованный клубок, кажется, уезжал из больницы вместе с ней.

Она вообще стала часто плакать без особого повода. То утренний свет из окна покажется слишком прозрачным и холодным, то вода натечет с бортика ванны и коврик промокнет, то макароны разварятся, то в книжке героиня не успеет на поезд в радостную и яркую жизнь. Соня научилась неуместные свои слезы вытирать до того, как их заметит Максим. Но он, конечно, все равно чувствовал, как она с каждым днем все глубже погружается в соленую воду.

— Сонь, у тебя болит что-то? — не выдержал он, когда она в очередной раз спряталась в ванной, чтобы себя не выдать. — Тошнит, да?

Если бы Соня и хотела, все равно не смогла бы ответить. Через тонкие стены их новенькой многоэтажки до Сони постоянно доносились — нет, не голоса и шаги, а бурлящие потоки чувствований, в которых никак не получалось разобраться. Вот кто-то жгучий от злости пышет ею, как кипящий чайник. Или это не злость, а страсть? Может, он не драться собирается, а поцеловать любимого человека, да так крепко, чтобы одежда сгорела на них обоих? А тоненькая и печальная тоска, доносящаяся откуда-то сбоку, — она про горевание или про отпускание? И есть ли в этом особая разница? А страх, леденящий пол под ногами у Сони, — он ее собственный или наружный? И не сошла ли с ума эта самая Соня?

— Сонь, ты меня пугаешь пиздец, открывай! — не унимался Максим.

Пришлось открыть дверь и застыть на пороге, прижимая к мокрому лицу полотенце.

— Ты беременная, да? — выпалил Максим и весь стал страх, помноженный на предвкушение.

Соня покачала головой — нет, не беременная, может, лучше бы и да, но нет, прости, милый, ты бы очень хотел, но нет, у тебя не беременная жена, а сумасшедшая, как тетка с голубями из фильма.

— Слушай, ну это кошмар какой-то… — пробормотал Максим, притягивая Соню к себе. — Запишись-ка ты к своей Евсеевой, а? Вдруг у нее на сегодня окошко есть? Я бы встречки раскидал и тебя отвез.

Он так крепко ее обнимал, что через повязку на ребрах Соня чувствовала, как бьется у него сердце. Слезы снова защекотали в носу, Соня закинула голову, чтобы они не полились прямо на футболку Максима.

— Запишешься? — переспросил он жалобно.

— Запишусь.

К Евсеевой Соня добралась своим ходом, хотя Максим и правда освободил время от рабочих встреч. Хотелось пройтись одной — на улице было пасмурно и как-то ровно, без резких запахов и звуков, и это казалось редкой удачей. Кабинет Евсеева снимала на втором этаже старого доходного дома с высокими потолками и широкой лестницей. Соня шла, а ее шаги отдавались эхом по всей парадной. Сама Евсеева была безупречна, как и всегда. Мягкий серый костюм, аккуратные золотые серьги, очки в тонкой оправе. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на Соню спокойно и без удивления, будто между их встречами и не было длительного перерыва.

— Ну, рассказывайте. — Евсеева легонько улыбнулась. — Как вы?

Соня опустилась в желтое кресло и сразу расслабилась. От Евсеевой не расходились интенсивные волны — ни тревоги, ни раздражения, ни усталости. Может, легкое любопытство. И океан доброжелательности.

— Я — плохо, — сказала Соня и сама удивилась, как легко это слово выскользнуло из нее. — Вернулась тревога. Сильнее, чем обычно. И я все время плачу.

— В последнее время случались дополнительные триггеры? — уточнила Евсеева, не меняя интонации.

Соня кивнула. Рассказывать про саму аварию не хотелось, но Евсеева и не настаивала. Хватило лаконичных аббревиатур — ДТП, ЧМТ, но легкая, три дня — и выписали.

— Плаксивость, — продолжила Соня. — И ощущение, что я все время… на взводе. Как будто не могу расслабиться. Хотя все нормально. Ну, фактически же нормально, да?

Она не сказала:я чувствую чужое . Не сказала:иногда мне кажется, что я захлебываюсь в том, что не мое . Эти слова застряли где-то в трахее — ни откашляться, ни вдохнуть. Евсеева сделала пометку в блокноте.

— Это укладывается в картину вашего тревожного расстройства, — сказала она спокойно. — Авария могла стать катализатором ухудшения состояния. Плюс сотрясение, гормональный фон, накопленная усталость. Все это вполне объяснимо.

Соня снова кивнула.

— Вы сейчас принимаете прежнюю дозировку? — спросила Евсеева.

— Да. Но кажется, она уже не помогает.

— Тогда давайте усилим поддержку. Я бы рекомендовала увеличить дозу и добавить еще один препарат. Он хорошо работает с фоном, снижает чувствительность, сглаживает пики. Вы начнете высыпаться, появятся силы. А через пару месяцев попробуем вернуться к старой схеме.

Снижает чувствительность , — эхом отозвалось в Соне. Она представила, как мир становится чуть более глухим, как звук убавляется решительной евсеевской рукой и только на солнце поблескивает ее аккуратный маникюр. И воцарится тишина. И снова можно будет спать целую ночь, не вскакивая от дурных снов. И Максим перестанет поглядывать на нее с плохо скрываемым напряжением. Да что там — со страхом, который он прячет за натянутыми улыбками и дурацкими шуточками.

— Это не навсегда, — добавила Евсеева. — Мы посмотрим, как вы будете себя чувствовать. Наша задача — чтобы вам стало легче.