Читаем Лев Голицын онлайн бесплатно

— Изыди, — в наш опасный разговор вмешался третий голос.

Я обернулся к выходу: в проходе стояла еще одна фигура. Это был седобородый старик в черном монашеском одеянии. Немец раздраженно скрипнул зубами:

— Опять ты лезешь не в свое дело, отец Иоанн?

— Сказано волею Господа нашего: изыди! В христианской Тавриде нет тебе места ни на земле, ни под землей.

В доли секунды раздался громкий свист, пыль слетела со старых бутылок прошлого века, и мой первый гость исчез. А монах, подойдя ближе, неожиданно резко и больно отвесил мне леща по шее!

— Иди проспись, сын божий. Завтра комиссию из дворца принимать, стыдно же, право слово…

Не помню, как я ушел, как запирал двери, как рухнул на диван в рабочем кабинете. Но к обеду следующего дня, сопровождая трех чиновников на осмотр производства, заметил, что в подвале портвейнов на перевернутом бочонке стоят два бокала.

Значило ли, что все вчерашнее было не сон? Спаси и помилуй…

Но самое страшное, что к вечеру, раскрыв пачку столичных газет, я вдруг узнал его. Не Тойфеля, с ним-то как раз все было понятно. Нет. С одной из фотографий на меня смотрели строгие глаза того самого монаха. Это был человек, называемый святым уже при жизни, находящийся ныне в столичном Санкт-Петербурге, — преподобный отец Иоанн Кронштадтский!

И вот, честное слово, лично я ума не приложу, как и чем все это можно было бы объяснить! Но после той злопамятной ночи и чудесного избавления я не пил неделю. Зато послушно объездил все близлежащие храмы, ставя полукилограммовые свечи, а дегустацию временно доверил своим ученикам. Они справились.

…Меня же по результатам всех проверок объявили уволенным.

То есть комиссия Удельного ведомства признала высочайшие успехи в деле становления заводов Абрау-Дюрсо и Массандры, а также неоспоримые качества производимых здесь вин. Однако, как было указано в служебной записи, «господин Голицын, являясь, несомненно, прекрасным строителем, а также знатоком вин с международным именем, тем не менее ничего не смыслит в финансах. Перерасходы, завышенные выплаты рабочим и продажи высоких вин по совершенно низким ценам ставят его заводы на грань банкротства».

Получается, что как наладить производство и качество — так это ко мне. А как пользоваться результатами трудов — так это уж, князь, извините-подвиньтесь! У нас есть более эффективные управленцы, а вам — давай до свиданья! Ах, еще, конечно же, большое спасибо!

Ну ладно, ладно, по чести говоря, чиновники наши не ограничились устной благодарностью. Все-таки мое шампанское с Нового Света, Абрау и портвейны Массандры подавались к царскому столу. Видимо, император с супругой где-то на что-то нажали, решив сделать мне приятное…

«В связи с освобождением от должности Льву Сергеевичу Голицыну тем не менее указано назначить выходное пособие в размере ста тысяч рублей!»

Деньги немалые, признаю. Но первым же делом я отправил их в банк министерства земледелия, где на проценты потребовал создания премии имени Александра Третьего, которой предполагалось ежегодно награждать лучших выпускников Магарачского училища, лучших частных виноделов и лучших авторов книг по развитию российского виноделия.

Себе же не оставил ни копейки! Если таким образом ведомственные чинуши собирались успокоить свою сговорчивую совесть, то я не дал им этой возможности. Мне хватало заслуженного за эти годы жалования, а к подачкам — «возьми, но заткнись» — я всегда относился с приглушенным львиным рыком.

Кстати, как оказалось, после меня Удельное ведомство поставило на этот пост одного французского специалиста, который за пятнадцать лет работы, регулярно получая заработную плату, не создал вообще НИ ОДНОГО ВИНА! Что и требовалось доказать…

Мне же настало время вновь вернуться к милому моему сердцу и давно родному Парадизу, где завод «Новый Свет» явно нуждался в дополнительном расширении масштабов производства и продолжении работы над усовершенствованием качества и разнообразия крымского шампанского.

Тем более что состояние любимой супруги моей действительно и неуклонно ухудшалось. Она нуждалась во мне, а я в ней. В наш большой дом по-прежнему приезжали гости, мы принимали их, угощая в каминном зале лучшими винами, ведя долгие разговоры о музыке, истории, литературе и искусстве.

На обширной террасе я отвел специальную площадку, где начал прикармливать птиц. Когда голова моя стала совсем серебряной, их беззаботное пение меня успокаивало; во многих местах поместья были расставлены кормушки, для чего заранее закупались семечки, пшено и орехи.

Кошки были под категорическим запретом во дворе! Кажется, тогда я впервые озвучил мысль о том, что после смерти желал бы лишь одного: чтобы птицы навещали мою могилу. Но первой ушла любимая и верная Мария Михайловна…