Читаем Лев Голицын онлайн бесплатно
…Многие считали, что я женился на ней ради денег, а она пошла за меня, потому что считалась старой девой. И то и другое — чушь. После венчания я не имел романов на стороне, она взяла на себя все заботы о нашем доме. Более того, как случилась смерть моей бывшей страсти княгини Засецкой, Мария Михайловна приняла обеих дочерей моих, любя и воспитывая как своих собственных. Они отвечали ей тем же теплом и уважением.
Старшая, Софья, вскоре вышла замуж за князя Трубецкого, младшая же, Надежда, оставалась со мной в поместье. Столичные врачи утверждали, что супруга моя являлась неизлечимо больной еще при вступлении в брак, именно поэтому у нас и не было своих детей. Однако климат Крыма, ощущение собственной нужности и всеобщая любовь к ней позволили этой замечательной женщине прожить еще очень долго. Но как же недостаточно…
В последние дни я не отходил от ее постели, держал ее за руку, подавал лекарство, укрывал одеялом. Мы вместе вспоминали смешные истории — например, о том, как на дегустации в подвалах заблудились две юные графини из Нижнего Новгорода и пропали аж на двое суток. Жуткое дело…
Когда же их наконец нашли, они были совершенно пьяны, абсолютно счастливы и категорически не хотели уходить из склада готовой продукции.
Или как наш добрый друг Федор Иванович Шаляпин, гуляя вдоль берега, забрел в какой-то грот и, перекрывая шум волн, своим знаменитым басом орал: «Спаситя-а, па-ма-ги-тя-а!»
Крымские татары из соседнего села решили, что в гроте ревет морской шайтан, и пошли его убивать! Так хорошо еще, из уважения сначала послали ко мне нарочного — спросить, не против ли я небольшого самосуда. В общем, Шаляпина мы тогда, конечно, спасли. Чудом, со скандалами и разборками, но, хвала Аллаху, успели…
Однако великому артисту так понравилась акустика дикого камня, что впоследствии грот пришлось расширить, поставить скамьи, зажигать свечи, и он с удовольствием давал там небольшие оперные концерты, всегда собиравшие самую изысканную публику. Это был несомненный успех!
Да, еще во время первых беспорядков в Москве я встал сразу на обе стороны баррикад, затаскивая в свои погреба в Трубниковом переулке раненых рабочих и сбитых казаков, всех перевязывал, успокаивал, отпаивал лучшим вином, мирил, ни разу не разделяя на правых и виноватых. Для меня все они были русские люди!
А когда в двери начала ломиться полиция, я кричал:
— Пошли вон, фараоново племя, у меня именины, и все, кто находится в моем магазине, — мои гости!
— Как же это так-то? — опешили слуги закона. — А нам-то чего делать? Нам же начальство враз холки намылит и не постесняется…
— Компенсирую, — согласился я, выставив ящик крымского мерло за дверь, и полицейские счастливо отвалили.
А еще было, что в края наши заезжал молодой, набирающий популярность писатель Максим Горький. Так тот вообще, усевшись напротив меня в кабинете для дегустаций, после третьего бокала с мягким волжским оканьем вдруг заявил:
— А я ведь знаю-с, кто вы, дорогой наш Лев Сергеевич!
— И кто же? Удивите меня…
— Вы лев-оборотень! Так-то вам-с! — очень неприятно усмехнулся он, а поскольку я не ответил, то писатель продолжил: — Разные о вас слухи по Руси ходят-с, свидетели, улики, а я-то все слушаю, собираю, на ус мотаю… Так и выходит-с, что вы есть не только князь и винодел, но и натуральнейший-с оборотень-с! Когти льва и клыки у вас выползают-с⁈
Я молча слушал, раз за разом наполняя его бокал разными винами.
— Но мне вас сдавать невыгодно-с, хочу про вас пьесу писать, в театрах столичных ставить-с! Студентки да курсистки от такого кипятком-с… прошу прощенья… А вот коли откажете мне в деталях, тогда уж не обессудьте-с! Тогда все газетчикам расскажу-с…
Когда после пятой бутылки я выносил его на плече, сгружая пятой точкой вверх в коляску извозчика, Горький, пуская пузыри, пытался петь осанну:
— В вине больше всего слонца-с! Тьфу, солнца! Да-а здравствуют-с люди, которые могут пр-изводить вино и через него-с вносить солн-чную силу в души людей-с!
Уже на другой день, ни мало не помня о вчерашнем разговоре, он, страдая дичайшим похмельем, тем не менее признавался мне:
— Пил и восхищался!
Мария Михайловна тихо смеялась вместе со мной. Она так и отошла с улыбкой на побелевших губах. А я молча плакал, упав на колени и не в силах выпустить ее холодеющую руку. С этого дня почти все для меня перестало иметь смысл…
…Мы похоронили ее в построенном наспех склепе, в стороне от виноградных полей. Я пообещал себе поставить там памятник: уставший ангел положил ладонь свою на лоб лежащего льва. В этом была вся суть наших искренних отношений. Но, чтобы заказать такую статую в Италии, требовалось немало денег, а я все больше и больше погружался в долги.
