Читаем Лев Голицын онлайн бесплатно
Нет, она не идеализировала мир лошадей, в ее понимании это были прекрасные стадные животные, живущие не разумом, но инстинктами. Ласка была другой, ее цепкий, человеческий ум интересовало все вокруг, и она ничего не боялась.
Например, язык наш она выучила в три дня еще будучи жеребенком, просто слушая разговоры пастухов и доярок. Причем прекрасно понимая, какие слова литературные, а какие нет. Читать она тоже умела, а вот в умении писать не видела практического смысла.
Как-то в разговоре она обмолвилась, что год назад в селе была иностранная делегация, что-то обсуждали и планировали на будущее, так вот, за неделю она выучила английский и немецкий язык.
— Вообще все языки похожи. Чтобы понимать, не обязательно знать, в большинстве случаев хватает просто интонации. Вот я всегда знаю, чего хочет человек от меня, на каком бы языке он ни говорил. Это легко.
Ласка не понимала, как я рисую. То есть она отдавала себе отчет зачем; в конце концов, изображения окружающего мира — это очень полезная штука. Но вот как именно у меня это получается? Почему, если она берет в руки карандаш и рисует меня, то у нее получается кривоногий уродец с точками вместо глаз, а у меня она выходит как живая⁈
Я три или четыре раза рисовал ее портрет — и в человеческом, и в лошадином обличье. Она честно отбирала самые лучшие рисунки себе, старательно развешивая их на дереве своей поляны. Или, наверное, уже правильнее нашей поляны, раз она сама привела меня сюда. Наша дружба крепла, мы доверяли друг другу.
Рыжая больше никогда не встречала меня раздетой, она с гордостью носила мою мятую рубашку и знала, что мне это приятно. Я пытался таскать из сельпо всякие сладости, но она быстро остановила меня: лошади едят и хлеб, и чипсы, и галеты, и сахар, и пряники, но это им не полезно. Кстати, девушкам тоже.
Попытка угостить ее сыром или колбасой тоже провалилась: Ласка была убежденной вегетарианкой, сыроедкой, фанаткой исключительно растительной пищи. Зато яблоки и морковь любила до безумия! Апельсины — опять нет.
А еще у нее была изумительная память. Она знала, помнила и могла рассказать о самых старых преданиях ее народа.
— Да, кони-людоеды в Греции были, мы сами боялись их. Это печальная страница истории лошадиного племени. Люди вырастили их такими, люди сделали их кровожадными уродами и в конце концов те же люди их убили. Это было очень давно, но я могу перечислить тех коней по именам.
Она не умела считать, но если бы захотела, так научилась бы быстро. Просто ей казалось нелепым пересчитывать по головам, например, количество лошадей в табуне, если она и так всех их знает в лицо. То же самое и со звездами на небе. Ей незачем было их считать, она их просто знала. Причем каждую видимую звезду она могла назвать тремя-четырьмя именами от глубокой древности до наших дней, на разных языках…
— Считается, что мы пришли сюда вон с той звезды, вы зовете ее Сириус. Там наша родина. Вместе с нами были люди-кошки, люди-собаки, люди-дельфины, люди-слоны, люди-медведи. Мой народ не одинок во Вселенной.
— Но этот мир принадлежит человеческому роду.
— Верно. Вам проще, вам не надо жить в двух обличьях, вы выбрали одну сторону. А такие, как мы, пытались соединить в гармонии человека и природу…
— Получилось?
— Нет. Трудно идти, если твои дороги раздваиваются. Когда убили последнего единорога, все мы почувствовали укол в сердце. Кто-то навсегда решил остаться зверем, кто-то, наоборот, попытался найти себе место среди людей. Таких, как я, сейчас очень мало.
— Так, может быть, и тебе стоило бы…
— Определиться? Да, конечно, но потом, не сегодня. Я не хочу сейчас.
Мы уже касались этой темы, и она всегда уходила от разговора. Бесхитростно, наивно, даже в чем-то по-детски. Я догадывался, в чем причина: она чувствовала некую ответственность за табун. Этих лошадей она воспринимала как неотъемлемую часть своего мира, прекрасно понимая, что их жизненный путь закончится под ножом мясника. О том, что и и ее судьба может решиться так же, мне думать не хотелось.
Как-то я даже предложил ей уехать со мной в город — в конце концов, со всеми вопросами можно разобраться, — но Ласка твердо отказалась.
— Ты добрый, я знаю, — честно объясняла она, — но даже люди, пожив друг с другом некоторое время, расходятся. А я лошадь. Зачем тебе лошадь дома? Ты не будешь на мне ездить, уж поверь. Мне придется долго привыкать к вашей кухне, к вашим порядкам, традициям, уборке. Я не говорю, что это невозможно, но это трудно. Зачем тебе?
Тогда мне казалось, что мое предложение великодушно и благородно. К тому же рассказы Ласки, несомненно, представляют огромный научный интерес, и она точно пользовалась бы успехом у многих профессоров любого университета — не только нашей страны, если быть честным. Задумайтесь…
Ее знания могли бы принести огромную пользу всему человечеству! Что было бы выгодно и ей самой, если она все-таки согласилась бы шагнуть в мир людей.
— Ты добрый, но глупый, — улыбнулась Ласка, дуя мне на лоб. — Все было бы совсем не так. Я была бы игрушкой. Даже для тебя.
— Нет, ты не понимаешь…
