Читаем Город М онлайн бесплатно

Мысль о еде кровоточащей язвой запульсировала в его голове, выдавив все другие желания. Ничего больше не хотелось так сильно. До недавнего времени книги оставались последней надеждой, но однажды Славик наткнулся на описание званого ужина и вырвал эти страницы – пламя буржуйки, такое же голодное, проглотило их за считаные секунды. Славик забросил чтение. Стало сначала невозможно, а потом как-то все равно. Мать тенью скользила вдоль стен, он с трудом ее видел. А потом ему стали чудиться другие силуэты, змеившиеся по полу, с которого уже давно содрали паркет, ползавших мимо призраков мебели – отпечатков от комодов и шкафов на стенах. И Славик окончательно перестал различать сон и реальность.

Он уже давно никуда не выходил и даже не вставал. Мать сначала пыталась его как-то теребить, но потом перестала. Славик лежал в кровати и смотрел на заиндевевший потолок.

Не получалось больше думать ни об отце, защищавшем город на передовой, ни о далеких экспедициях, куда Славик мечтал отправиться, когда «все закончится». Думать вообще уже почти не получалось.

Тишину опустевшего дома, тонувшего в снегу и бесконечных сумерках, нарушал только пульс метронома. Иногда он заходился – и вскоре за окнами начинали грохотать взрывы. Далеко или близко – Славику это уже было не важно. Он, кажется, даже разучился бояться. Он не понимал, день или ночь за завешенным окном. Он больше не слышал шагов матери. Ушла на работу или здесь? Пару раз пытался позвать – но ответа не было. Он не мог понять, как давно он ее звал, когда вообще он слышал ее шаги в последний раз.

В какой-то момент ослабшее тело, завернутое во всю одежду, какую они нашли в доме, вдруг перестало болеть. Оно стало как будто полым – внутри не было органов, их заменяла странная тянущая пустота.

И когда эта пустота уже приподняла Славика над постелью, когда звуки окончательно затихли и даже стук метронома затерялся в сгущающейся темноте, Славика вдруг тряхнули и резко вернули обратно.

Он не сразу понял, что случилось. На какое-то время все снова замерло. И вдруг в шаткий забор из зубов, едва скрытый за пересохшими губами, требовательно стукнулась ложка. Забытое тепло обожгло горло, разлилось по телу, возвращая чувство реальности. И боль. Славик застонал, а его опять тряхнули, и его тепло окружило – кто-то порывисто обнял его тело.

– Мама?

Объятия стали крепче, потом ослабели, и Славика снова поглотила тьма. Но теперь это была другая тьма, в непроглядном мраке что-то появилось. Мысли. К Славику стали возвращаться мысли. Мама. Он думал о ней. С каждой ложкой тепла, в котором иссохшая память постепенно узнала бульон, он наполнялся, снова пытался разместиться в жизни, из которой его почти выдавило. Возвращение давалось с едва выносимой болью, но мысли о маме, о ее заботливых руках, обрабатывавших его раны, омывавших его тело, но главное – кормивших его, вынудили боль и болезни разжать лапы. В комнате стало светлее – топилась буржуйка, Славик смог различить за ней на столе лампу и понял, что заботливые руки принадлежали не матери. В изможденной женщине в сером платке он узнал тетю Соню – мамину родственницу, жившую на той стороне реки. В прошлой жизни тетя Соня была библиотекарем, в этой жизни – обходчицей. Шагами в замолчавших квартирах, но чаще – последним свидетелем.

Славик стал счастливым исключением. Тетя Соня поила его жиденьким бульоном, давала по две-три ложки в день, несмотря на все попытки выпросить больше.

– Помрешь, отравишься! Потерпи, надо сначала перетерпеть, – увещевала его тетя и в пример сама ела только несколько ложек в день.

Славик спросил о матери, кормит ли Соня и ее, на что тетя сообщила радостную новость:

– Мама в стационаре, ее там откармливают как положено! Вот поправишься – мы с тобой к ней сходим!

Это придало Славику сил. Нужно было опять сидеть, нужно было опять ходить, нужно было опять жить. Нужно и уже почти что можно: каждый день порция супа росла, скоро к нему прибавился хлеб, и Славик подумал, что война вот-вот кончится, что еще немного – и снова мир. Странной была только тетя – горячий суп ей нравился куда меньше, чем черствый хлеб, где от хлеба-то было одно название. Славик не понимал, но для себя решил, что всему виной тетина работа – тяжелая и часто неблагодарная, но очень нужная.

Скоро Славик смог помогать тете. Когда он впервые взял санки и пустое ведерко, чтобы сходить за водой, тетя вдруг взяла его за плечи, глянула на него своим странным взглядом, какой у нее бывал, когда она разливала суп по жестяным мискам, и тихо сказала:

– По дворам не ходи, по сторонам лишний раз не смотри. И ни за кем, слышишь, ни за кем не увязывайся, что бы ни обещали.

– Даже если еду? – удивился Славик.

– Тем более если еду, – страшным голосом сказала тетя.