Читаем Атоллы онлайн бесплатно

И еще – что после длительного пребывания на таких вот островах начинаешь весьма скептически относиться к стандартам красоты. Вольтер уверял: «Cпросите у жабы, что такое красота! И можете не сомневаться в ответе. Красота, скажет жаба, в паре больших выпученных глаз, выступающих над крошечной головой, в широком, плоском рте, желтом брюшке и коричневой спине жабы-самки» [77]. И так далее в том же духе.

Остров белых утесов, полноводных источников и неисчислимого множества бабочек. Тихий полдень; позади опустелого ведомственного дома протянулась тыквенная плеть, над ее желтыми цветками вьются бабочки с темно-синими бархатистыми крылышками.

По вечерам на улицах Сонгсонга островитяне не показываются: кажется, будто идешь по поселку где-нибудь на внутренних территориях. Здание парикмахерской в тусклом свете электрического фонаря. Доносящиеся откуда-то звуки граммофонной записи нанива-буси. Афиша на захудалом кинотеатре: «История преданности Куроды» [78]. Изможденное лицо женщины, торгующей билетами. Двое мужчин присели перед конуркой кинотеатра на корточки и слушают одно только звуковое сопровождение фильма. Пара флагов развевается на дующем с моря вечернем ветру.

На входе в поселок Тататтё, всего в тридцати кэнах от берега, находится кладбище чаморро [79]. Среди леса крестов выделяется каменное надгробие. На нем вырезано: «Здесь покоится Бартоломеус Сёдзи Мицунобу», а с обратной стороны: «14 год эры Сёва [80]. Скончался в возрасте девяти лет». Видимо, погребенный был сыном японцев, исповедующих католицизм. Цветочные венки на крестах все до одного увяли и побурели, и шепот шелестящих на ветру сухих пальмовых листьев навевал печаль (не так давно кокосовые пальмы на Роте сильно пострадали от насекомых-вредителей и почти все засохли). Пока я глядел на распростершуюся передо мной пронзительную морскую синь, от которой глазам было почти больно, пока слушал вековечные вздохи волн, мне вдруг вспомнилась «Сумида-гава» [81] из репертуара но. Та сцена, где по зову обезумевшей матери из-за могилы белесым силуэтом потихоньку показывается призрак ее умершего ребенка; женщина пытается до него дотянуться, но он внезапно снова исчезает.

Позже один островитянин, помощник преподавателя в государственной школе, удовлетворил мой интерес, поведав, что после смерти мальчика его родители (они были обойщиками) очень скоро покинули эти края.

У входа в дом, куда меня определили на постой, причудливо вьется лоза личи, и плоды на ней уже налились, почти лопаются. С другой стороны благоухают цветы лимона. «У дверей до сих пор не поблек мандариновый цвет, над стеной гроздья личи уже запестрели» [82] – это строки Су Дунпо (времен южной ссылки), но они описывают картину почти идеально. Впрочем, я не знаю: личи древних китайцев и наше личи – это одно и то же растение или всё же разные? К слову сказать, китайскую розу с ее яркими красно-желтыми цветами, встречающуюся на южных островах почти повсеместно, обычно называют гибискусом; и у Ван Юй-яна, в его «Бамбуковых ветках Гуанчжоу», это название тоже упоминается: «Гибискус цветет над верандою узкой…» [83], но об одном ли растении речь? Впрочем, в окрестностях Кантона его пышные цветы были бы, мне кажется, вполне уместны.

Воскресный вечер.

Из-за густых зарослей делоникса слышится хор пронзительных – но при этом как будто задавленных – поющих голосов женщин чаморро. Вечерние псалмы, изливающиеся за пределы часовни при обители испанских монахинь.

Ночь. Месяц светел. Дорога бела. Где-то монотонно щиплют струны рюкюского дзябисэна. Я побрел не спеша по белесой дорожке вперед. Большие листья бананов шелестят на ветру. Листья шелковых акаций отбрасывают на дорожку четкие узкие тени. Привязанная на пустыре корова, похоже, всё еще жует траву. Воздух напоен грезами: кажется, залитая лунным светом белая дорога уходит в бесконечность. Всё так же скупо цедит звуки дзябисэн – бэкон-н, бэкон-н, – но в каком доме играют, совершено непонятно. Узкая дорожка, по которой я брел, неожиданно вывела меня на светлую улицу.