Читаем Атоллы онлайн бесплатно

Фамилия вызвала в моей памяти лишь один образ – автора увесистой «Истории упадка и разрушения Римской империи» [54]. Однако, вникнув в слова собеседника, я осознал, что речь идет об одном из представителей местной интеллигенции, метисе (наполовину англичанине, наполовину туземце), пользовавшемся на островах определенной известностью: когда в период немецкого господства сюда приезжал профессор Кремер [55], этот самый Гиббон, говорят, всюду сопровождал его как переводчик. Правда, переводить на немецкий Гиббон не мог: рассказывают, что все вопросы с Кремером он решал посредством английского; но стоило ли удивляться, что приемная дочь такого человека тоже могла изъясняться на английском языке?

По какой-то причине – должно быть, из-за чудаковатого характера, не иначе – мне никак не удавалось завязать дружеские отношения с коллегами из палауского отдела Управления, и единственным, кого я мог называть приятелем, оставался уважаемый Х. Но к нему я наведывался часто, поэтому не успел заметить, как самым естественным образом сблизился и с Мариян.

Мариян называла Х. дядей. Ибо знала его с тех пор, когда была еще девочкой. Иногда, желая устроить дядюшке угощение, она приносила из дома собственноручно приготовленные блюда палауской кухни. И каждый раз, когда это случалось, меня приглашали присоединиться к трапезе. Именно благодаря Мариян мне впервые довелось попробовать завернутые на манер тимаки колобки из тапиоки, которые называются биллум, или сласти под названием «титимель».

Как-то раз нам с Х. случилось проходить неподалеку от дома Мариян – и мы заглянули к ней. Жилье Мариян ничем не отличалось от жилья прочих островитян; пол в нем почти везде был набран из стволиков бамбука, лишь в одном месте их заменяли доски. Когда мы без лишних церемоний зашли внутрь, то увидели, что на дощатом пятачке стоит небольшой стол, а на нем лежат книги. Я взял их в руках: одна оказалась сборником избранной английской лирики с комментариями Куриягавы Хакусона [56], другая – «Женитьбой Лоти» из коллекции «Иванами бунко» [57]. На спускающихся из-под крыши полках теснились плетенные из пальмовых листьев корзины, с растянутых по дому веревок беспорядочно свешивались немудреные одеяния (островитяне одежду не складывают и не прибирают, а небрежно вешают куда-нибудь, словно на просушку), из-под бамбукового пола доносилось куриное квохтанье. В углу, неопрятно развалившись, лежала женщина, вероятно, родственница Мариян; когда мы зашли, она бросила в нашу сторону полный недоверия взгляд, но затем просто отвернулась, перекатившись на другой бок. Посреди подобной обстановки имена Куриягавы Хакусона и Пьера Лоти производили очень странное впечатление. В тот момент я ощутил, кажется, даже некоторую жалость. Но вот что было ее причиной, – пожалел ли я книги или посочувствовал Мариян, – мне и самому было не совсем понятно.

Отмечу, что по поводу этого романа, «Женитьба Лоти», Мариян позволяла себе выражать неудовольствие. Она была разочарована, поскольку «в действительности в Южных морях всё совсем не так».

– История давняя, да к тому же про Полинезию, так что я могу чего-то и не знать, но всё равно абсолютно ясно, что такого попросту не могло быть!

В углу постройки я заметил ящик, похожий на те, в какие пакуют мандарины: он, судя по всему, до отказа был забит самыми разными книгами и журналами. На самом верху лежал сборничек, напоминавший старое издание сообщества учениц какой-нибудь женской школы (должно быть, токийской, в которой Мариян и правда когда-то занималась).

В Короре не найти ни одного магазина, торгующего книгами из коллекции «Иванами бунко». Как-то раз я случайно упомянул в компании местных выходцев с внутренних территорий имя Ямамото Юдзо [58], и все собравшиеся дружно поинтересовались: а кто это вообще такой? Я вовсе не считаю, будто все вокруг поголовно должны зачитываться художественной литературой, просто хочу показать, насколько удалено это место от центров книжной культуры. И Мариян, возможно, самый читающий человек среди всех обитателей Корора, не исключая исконных японцев.