Читаем Совсем новая жена онлайн бесплатно
С утра шел дождь. Лишь теперь, к вечеру, поголубело небо, и солнце, яркое и чистое, косо озарило веранду и усыпанные спелой вишней деревья соседского сада. Повеяло ромашкой, свежескошенной травой, тесом, что сложен у нас во дворе. Плотник Гаврилов делает ставни. Целый день он строгает тесовые доски, разложив их на столе для пинг-понга. Этот стол – тоже произведение Гаврилова, строгого старика с голубыми, глубоко посаженными, озабоченными глазами. Как-то я сказала ему, что по радио обещают дождь, – как бы тес не намок. Он глянул в небо и сказал сердито:
– Кто намочит, тот и высушит!
Я побаиваюсь Гаврилова. А ты не побоялась. Усадила на складной дачный стул, на котором сейчас сижу я, и заставила сидеть полтора часа. «Перекур» явно затянулся. Старик сидел в неудобной позе, глубоко провалясь на матерчатом стуле. Сидел неподвижно, почти не мигая.
– Вам, наверно, некогда, – сказала я старику. Мне было неловко. – Вам работать нужно…
– Ничего, – ответил он, оставаясь неподвижным и едва шевеля губами. – Ей тоже нужно. Пусть рисует…
Потом он долго рассматривал свой портрет – морщинистое лицо, впалые щеки, выдавшийся вперед зуб, прикусивший нижнюю губу, глубоко посаженные, озабоченные глаза.
– Похож, – заключил он.
Соседка, тетя Феня, осталась менее довольна.
Она вся извертелась, пока ты рисовала ее. Только и слышалось:
– Галь, скоро там? Малинка с Нежкой у меня не кормлены. Да и за сеном иттить надо.
Ты нарисовала ее, сидящую на ящике, с ногами, недостающими до земли, с серпом па плече. За серпом тетя Феня специально домой бегала.
– Чтой-то много морщин ты мне накидала, – сказала она, разглядывая свое изображение. – Вроде с утра помоложе была, как в зеркалу смотрелась…
Из твоих подруг самая терпеливая – Зина. У нас накопилось множество рисунков: Зина с теннисной ракеткой в руке, в венке из ромашек, Зина на перилах крыльца… Зина позирует безропотно, и я удивляюсь, откуда столько выдержки у этой девчонки, занявшей первое место среди школьниц района по прыжкам в высоту? Что заставляет ее сидеть неподвижно несколько часов кряду? Любопытство? Или тщеславное желание увидеть себя на бумаге? Или это уже то самое женское терпение, о котором сложено столько песен?
Я слежу за твоими руками. Уверенные движения карандаша. Пусть я пока у тебя не получаюсь. Но это само по себе так прекрасно – сидеть напротив тебя на веранде, залитой вечерним солнцем, смотреть, как ты работаешь и как блестят твои глаза с расширенными от напряжения, темными, как вишни, зрачками. И эта растрепанная коса, и розовая лента, свисающая с плеча… Мы видим друг друга каждый день. Но как редко мы видим друг друга.
– Еще немножко, – говоришь ты и смотришь на меня. Потом – на свой лист, скрытый от меня картоном.
Это, конечно, не ты… А может быть, и ты. Нет, не ты… Сама виновата! У тебя выражение лица все время меняется.
Девочки, твои подружки, заждались тебя. Они столпились у калитки и делают тебе знаки. Мы разглядываем рисунок. Конечно, это не я. Но что-то угадывается. Наверное, не больше, чем в портрете преступника, выполненном на основании показаний свидетелей.
Я говорю это вслух, чтобы развеселить тебя. Но ты не смеешься. И не спешишь бежать к девочкам. Чувство неудовлетворенности, недовольства собой уже знакомо тебе.
– Ничего, – утешаю я, – в другой раз получится. А сейчас иди, тебя ждут.
Ты уходишь. И вскоре я уже слышу твой смех и голос, перекрывающий голоса подруг. Как далеко разносятся звуки в чистом холодном воздухе. Солнце спряталось, но малиновый отсвет лежит на высоких, северных на вид облачках.
…А потом они вырастают, дети. И, взрослея, отрываясь от нас, матерей, постигают нас уже не в частностях, а в целом. И девятнадцатилетний Тулуз-Лотрек пишет в золотисто-голубой гамме портрет матери за утренним завтраком. Ее опущенные веки скрывают глаза, полные вечной тревоги за калеку-сына. Руки на краю стола, как две птицы, готовые вспорхнуть. Легкое белое платье. Легкое, как вздох, который вырвется сейчас из ее груди.
Другой француз, Эдуард Мане, рисует суровую женщину с тонкими губами и задумчивым, углубленным в себя взглядом. Он видит свою мать такой, какой она будет, когда над головой сына разразится гроза. Спустя три года он выставит в Салоне картину «Завтрак на траве», и она, его мать, урожденная Эжени Фурнье, дочь соратника Наполеона, сумеет гордо перенести скандал и травлю.
А русский художник Филипп Малявин прославится портретом старой крестьянки. Лицо скрыто полумраком деревенской избы. Только по-матерински требовательно, строго светятся глаза…
…Я думаю о матерях, чьи портреты украшают картинные галереи и выставки. О матерях, увиденных глазами своих детей. Я знаю: у каждой из них запечатлелся в памяти ответный портрет образ сына в минуту вдохновенья. И этот запечатленный портрет остался у каждой в сердце.
А у меня осталась наша веранда, озаренная вечерним солнцем, розовая лента, свисающая с твоего плеча, и этот твой взгляд – как будто тебя окликнули в толпе…
