Читаем Совсем новая жена онлайн бесплатно

Теперь я вижу, что Нина изменилась. Что-то новое появилось в ее лице. Какое-то другое выражение… Значительное и мягкое. Я пытаюсь представить себе Нину с ребенком на руках. Перед глазами встают все известные мне мадонны с младенцами: «Мадонна Литта», и «Мадонна Грандука», и «Мадонна Конестабиле» и «Мадонна с длинной шеей», и моя любимая «Мадонна с цветком»…

– Я хочу мальчика, – говорит Нина и улыбается. – Я уже имя придумала – Прохор, Прошка… Редкое, правда? Маме не нравится, а по-моему, здорово. В конце концов, это мое дело, как его назвать.

– А Гера какое хочет? – спрашиваю я.

– Гера… – говорит Нина и умолкает. Ее глаза опять наливаются слезами. – Гера вообще ничего не хочет… Никаких детей. Он на мотоцикл деньги копит, даже шлем уже купил… Представляешь? Мотоцикла еще нет, а шлем есть! Напялит и ходит по комнате, как дурак!

– «Мотоциклисты в белых шлемах, как дьяволы в ночных горшках», – говорю я.

– Это откуда? – спрашивает Нина.

– Вознесенский, – говорю я. – Андрей Вознесенский.

– Экстазно! – и Нина повторяет, запоминая: – «Как дьяволы в ночных горшках…»

Я люблю стихи Вознесенского. Я даже с родителями как-то поспорила из-за него. Папа сказал, что в стихах Вознесенского много пустозвонства и что они плохи даже с архитектурной точки зрения – неэкономны, разболтанны и с ненужными украшательствами. Папа намекал на то, что Андрей Вознесенский закончил архитектурный, где учились когда-то мои родители. Может быть, он не прощает Вознесенскому, что он изменил профессии.

– Единственно, чему повезло в этой истории, – заключил папа, – так это архитектуре!..

– Неизвестно, – сказала мама. – А если в нем погиб наш советский Корбюзье?.. Это поэт молодых, – сказала она, – а также тех, кто любит острые ощущения, цирк.

– Ты тоже любишь цирк.

– Но не в стихах!.. В стихах мне гораздо дороже мысль, чувство… «На свете счастья нет, но есть покой и воля…» Или это: «Задыхаясь, я крикнула: “Шутка все, что было, уйдешь – я умру”».

– Шютка, – поправила я, вспомнив Нину. И мама рассердилась. Она не любит, когда ее перебивают. Она не хотела продолжать, но я упросила ее. И тогда она досказала то, что думала по этому поводу. Она думала, что Вознесенский сам придет с годами к другим стихам.

– Знаешь, чем меня в юности потряс Пастернак? Мне было тогда, как тебе… «“Тише”, – крикнул кто-то, не вынесши тишины…» Это из «Лейтенанта Шмидта», когда его казнят…

Я люблю спорить с мамой. Верней, с мамой можно спорить. С отцом спорить опасно, – он слишком категоричен и не терпит иных мнений. Мне кажется, он совсем не стремится понять другого человека.

Нина ушла почти веселая. Я не удержалась и рассказала о троюродном дяде, который танцевал, как шахматный конь. Ну, она и покатилась! «Ермакова, смеяться будете за дверью!»

– Я не Ермакова, – сказала Нина. – Я Денисова.

Когда родители приходят из гостей, я уже лежу в постели. Я слышу щелканье ключа и недовольный голос папы:

– И, конечно, всюду свет!

И голос мамы:

– У нее кто-то был.

Это она увидела наши чашки на столе – я их забыла убрать. Я стучу в стенку, и мама заглядывает ко мне.

– Ты зайдешь? – спрашиваю я.

– Сейчас, – соглашается она. – Только переоденусь.

Каждый вечер перед сном мама заходит ко мне, чтобы пожелать мне спокойной ночи. Я подвигаюсь, и она садится на краешек моего дивана.

Это час наших бесед. Иногда за целый день не удается сказать двух слов, – мама в своем Моспроекте, я в институте. Но даже в свободные дни, когда мы проводим вместе много времени, традиция остается в силе.

И теперь мама входит и садится возле меня. Она уже в тапочках и в халате. Бусы, которые она забыла снять, поблескивают в полутьме.

– Только недолго, – говорит она. – Пора спать…

С этих слов начинается всякий раз. И все же, опасаясь, что мама скоро уйдет, я беру ее за руку.

– У меня была Нина. Представляешь, у нее будет ребенок!

– Этого можно было ожидать, – говорит мама.

– Ей даже не надо брать академический, – говорю я. – Она сказала, что ребенок родится как раз после весенней сессии, через семь месяцев.

– Через семь? – Мама смеется. – Это что-то новое…

– Ты не так поняла, – говорю я. – Они с Герой уже давно, а свадьба была для родственников… Знаешь, как она хочет назвать сына? Прохор!

– А дочку? – спрашивает мама.

Об этом у нас разговора не было, и я не знаю, как Нина назовет дочку. Почему-то я тоже уверена, что у нее будет сын…

– Они хорошо живут? – спрашивает мама. – Ну, и слава богу!

У меня от мамы нет секретов. Может быть, потому, что у меня их нет вообще. Но чужие тайны я умею хранить. Нина просила никому не рассказывать, что они с Герой поссорились…

– А что у тебя? – спрашивает мама. – Новости есть?

В другое время я рассказала бы, как мы ехали в автобусе с Сурком, и про болтовню насчет любовниц, и про Вальку Тарасова: что он устроился дворником, чтобы иметь свою хату… Но после новостей Нины мои новости кажутся мне такими незначительными, мелкими.

– Нет никаких новостей, – говорю я. – Кроме той, что я собой недовольна.

– Ну, какая же это новость? Ты всегда собой недовольна. Наверное, это свойственно всем художникам.