Свами пребывает в восторженном состоянии и совершенно не хочет спускаться с гор и возвращаться к обычной жизни. Несмотря на свой возраст, он запросто ходит пешком по горным перевалам, преодолевая значительные расстояния. Таким образом, он готовится к следующему важному путешествию в Ганготри, к истокам священной Ганги, которое ему удастся совершить лишь через два года. Кроме того, это паломничество становится знаком окончательного принятия Индии в качестве новой родины: на следующий год Абхишиктананда получает индийское гражданство, несмотря на трудности, связанные с тем, что получившая независимость страна не жалует иностранцев и заявления о предоставлении гражданства рассматриваются по нескольку лет. Активная деятельность французского Свами привлекает внимание посла Швейцарии доктора Кутатта, который живо интересуется индийской культурой и духовностью, пытается разделить радости и проблемы народа, среди которого работает. Высокое положение в обществе позволяет послу организовать несколько важных мероприятий, благодаря которым послание Абхишиктананды успешно распространяется в христианских кругах Индии: в 1961 г. проводится первая встреча, посвященная изучению и сравнению христианского и ведантического опыта, в которой активно участвует Свами. На следующий год в доме методистского епископа проходит беседа, на которую приглашается ряд гостей, представляющих разные традиции в христианстве, в том числе и православный монах, с которым судьба свела Абхишиктананду в Алморе. В период с 1961 по 1964 г. Мюррей Роджерс тоже организует серию семинаров, посвященных изучению наследия Пьера Тейара де Шардена и его влияния на европейскую адвайтическую мысль. Встречи также привлекают большой круг видных деятелей индийского христианства и индуизма. Наконец, в мае 1963 г., Свами Абхишиктананда возвращается в Гималаи, чтобы выразить свое почтение великой реке Ганге и помедитировать у самых ее истоков, которые притягивают сотни паломников-садху. Во время первого паломничества Свами сопровождает молодой человек, по имени Ананд, который планировал впоследствии вступить в один из католических орденов. Уже в самом начале похода Абхишиктананда погрузился в индуистское восприятие духовных качеств реки: по преданию, Ганга не принадлежит материальному миру. Она берет свои истоки в духовном мире, в водах так называемого Причинного Океана, на котором вечно возлежит Вишну-Нарайяна, создавая бесчисленные миры. Проистекая от стоп Бога, она попадает в этот мир через темя Шивы, который не дает ее бурным водам погубить все сущее, а затем ниспадает в верховья Гималаев. Для Свами эта история нисхождения Ганги стала внутренней реальностью, даже более четкой, чем «научно обоснованная» реальность нашего мира:
«На самом деле истоки Ганги лежат не столько в ледниках, откуда бегут ее первые воды, а те горные пики, которые касаются Высшего Неба. Там находится точка соприкосновения Высшего Мира — того недостижимого мира, из которого, тем не менее, мы пришли и в который мы идем, — с нижним миром, на котором мы временно ведем нашу земную жизнь»[62].
Чем ближе Свами Абхишиктананда и Ананд подходили к священной дхаме (месту паломничества), тем более четко и ясно они ощущали вибрацию священного звука ОМ, который буквально парил в воздухе: пение садху и других паломников сливалось с внутренним повторением ОМ-кары Абхишиктанандой и многократно усиливалось гулом реки. Наконец, когда взору путников предстал сам ледник, источающий из себя чистые и прозрачные воды Ганги (которая приобретает свой специфический оттенок лишь проходя через города и села Северной Индии), Свами погрузился в экстатическое состояние, осознавая личностную природу реки, присутствие ее Повелителя Шивы и свое собственное «Я», единое с Абсолютом. Экстазы Абхишиктананды невозможно описать словами, но некоторое представление о них могут дать его собственные записи, которые он делал в своем дневнике или, как в случае с Ганготри, описывал в книгах:
«Казалось, с гор раздавались голоса, вырываясь из вод Ганги, крича: "Шива, Шива!" Я вернулся к повторению звука ОМ, который был освежающим и погружал в медитацию, проникая в мое сознание глубже, чем любой другой звук. Он успокаивал меня и высвобождал тишину моего духа»[63].
