Брахмосы, как и санты, отвергали идолопоклонство и признавали Единого Всевышнего, находящегося за пределами материальных чувств, и эта идея, несомненно, была очень близка христианству. Глубокое сходство между концепцией Бога Библии и Бога брахмосов навело Кешаба на мысль о существовании некой общей теистической Истины, единой для всех народов и явившейся во Христе точно так же, как и в индийской поэзии и философии. Со временем привязанность к идеям Иисуса из Назарета привела его к принятию Его в качестве духовного учителя, Сатгуру, о чем он неоднократно и открыто заявлял на страницах индийской прессы, а затем и к признанию троичности Божественного, за которым последовало «крещение» и учреждение в «Брахмо-Самадже» Таинства Причастия. Все это было настоящим опытом инкультурации, который широко распространился в католицизме лишь в XX в. Две основные мысли Кешаба также нашли свое отражение в современной христианской (и, прежде всего, католической) теологии: первая заключалась в том, что все религии представляют своеобразный «Ветхий Завет» между Богом и человечеством, некий моральный закон, дхарму, выражаясь языком индуизма, а Христос как бы заменяет этот принцип «материальной религии» религией сердца, освобождая человечество от рабского следования неким постулатам, ограниченным временем, местом и обстоятельствами. Эта идея находит свое отражение и в лекциях православного священника отца Александра Меня, утверждавшего, что «самое сильное в христианской духовности — это именно не отрицание, а утверждение, охват и полнота»[8]. Вторую мысль, не менее значимую и имеющую прямую параллель в размышлениях отцов «Сатчитананда ашрама», Кешаб выразил одной фразой: «Христианская Европа осознала, что Христос един с Богом, но она не осознала, что Он един с человечеством»[9]. Таким образом, он призывал христиан и индуистов понять, что существует некий общий стержень, Центр, как бы сказал Беда Гриффитс, к которому следует вернуться, чтобы увидеть все духовные традиции в единой перспективе.
<p>3. Жюль Моншанен: затерявшийся в пустыне</p>XX в. внес свои коррективы в духовную жизнь Католической Церкви в Европе: целая плеяда европейских (и прежде всего французских) теологов, таких как Пьер Тейар де Шарден, Анри де Любак, Жак Дюпуи и другие, выдвинула неслыханные для христианства того времени идеи, что Истина так или иначе открывается и в других традициях и что Церковь должна стать более открытой для диалога с различными религиями мира. Эти прозрения во многом определили ход II Ватиканского собора, созванного Папой Иоанном XXIII (1881–1963), на котором был принят ряд важных документов, декларирующих уважение к наследию нехристианских духовных традиций. К теме Собора мы еще вернемся на страницах нашей книги, а сейчас хочется отметить, что взоры духовных искателей обновленной католической Европы неизбежно обратились на Восток, на родину большинства великих религий. Одним из первых европейцев, решивших отправиться в Индию в поисках общей для всех культур Истины, стал французский священник Жюль Моншанен (1895–1957), видный представитель кружка католических интеллектуалов, о котором мы говорили выше.
