Идеал санньясы, идеал полного отречения, давно привлекал европейцев: христианские монахи, которые прибывали в Индию с миссионерскими целями, в восхищении смотрели на своих братьев-индусов, которые обладали такой силой духа, что могли полностью посвятить свою жизнь Высшему Идеалу. Конечно, и в католическом мире было много нищенствующих (францисканцы) и созерцательных (бенедиктинцы) орденов, но в индийской санньясе было нечто, что радикально отличалось от европейской монашеской традиции. Это «нечто», возможно, даже более полно соответствовало призыву Христа, обращенному к тем, кто хотел стать его учениками: «если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною»[4]. Попытки каким-то образом воспринять обычай санньясы и перенести его на христианскую почву предпринимались начиная с XIX в., однако большинство их натыкалось на глухую стену непонимания со стороны официальной Католической Церкви, для которой до II Ватиканского Собора (1962–1965) индуизм был не чем иным, как проявлением примитивного язычества. Английские колонизационные власти также не слишком интересовались культурой порабощенных народов: большинство исследователей XIX — начала XX в. полагали, что значительная часть философии индуизма в целом и санньясы в частности создавалась под влиянием христианства и имеет весьма позднее происхождение, а не уходит корнями в глубокое индо-арийское прошлое (достаточно вспомнить теорию происхождения «Бхагавадгиты», выдвинутую в конце 1860-х гг. Ф. Лоринзером). С другой стороны, сами индийцы с подозрением относились к попыткам католического духовенства начать диалог с индуизмом: они искренне полагали, что все, что нужно для самосознания, уже дано в ведической литературе и в практиках индийских мистиков и что христианство представляет собой лишь некое второстепенное учение, созданное для того, чтобы «западные варвары» могли хотя бы вкратце ознакомиться с духовной сферой бытия. Справедливости ради надо отметить, что некоторые индуистские философы все-таки пытались выстроить мост взаимопонимания между двумя великими традициями: например, Свами Вивекананда (Нарендранатх Дата (1863–1902)) отмечал, что «христианство не чуждо индуистскому духу»[5], а Махатма Ганди (1869–1948) даже подумывал о принятии крещения (впрочем, очевидная связь между христианскими церквями и колонизаторами оттолкнула его от этой религии). Однако эти идеи остались уделом узкого круга интеллектуальной молодежи того времени.
Особого внимания заслуживает известный деятель религиозной организации «Брахмо-Самадж» Кешаб Чандер Сен (1838–1884), принявший имя Йесудас («Слуга Иисуса»). Его проповедь во многом предвосхитила опыт бенедиктинцев, основавших «Сатчитананда ашрам», о котором речь пойдет далее. Сама по себе философия брахмосов (членов Брахмо-Самадж) близка по духу поэзии сайтов, преданных Бога без имени и формы, движение которых зародилось в средневековой Индии. Видный представитель этого течения Кабир (1440–1518) (который, помимо прочего, был одним из любимейших поэтов отца Беды Гриффитса) так выражал свое отношение к Высшему Возлюбленному:
«Возлюбленный мой не имеет лика,Нет у Хари ни ног, ни рук и стана,Он тоньше ароматов всех цветов,Таков любовник вечный мой, благой и славный Рама!»[6]Санты, подобно библейским пророкам, осуждали поклонение идолам и призывали искать Бога в своем сердце, а не в неких внешних символах:
«Хари из камня в храме восседает,Зачем тебе прислуживать ему?Того признай своим Владыкой,Кто всей Вселенной правит наяву»[7].
