Читаем Неразличимые онлайн бесплатно
Биологический императив раздробленной сущности? Не любовь,
а… нарциссизм, возведённый в абсолют?»
Он, казалось, улавливал её тревогу. Мужские пальцы сжали её руку ещё
крепче.
– Я не знаю, что это, – тихо произнёс он, и его взгляд был пристальным и
открытым. Та же борьба и то же смятение. – Любовь, эгоизм души или
нечто, для чего у нас ещё нет названия. Но я знаю одно: я не позволю
никому – ни призраку, ни древнему проклятию, – решать за нас, кто мы
и что мы чувствуем. Мы не Алан. Мы – это мы. И мы разберёмся в этом.
Сами.
На эти слова её сердце, ещё вчера такое уверенное и пылающее, сжалось в
ледяной ком.Страх, чёрный и бездонный, проник в самую её
суть. Страх, что их прекрасная, стремительная, романтическая история
– всего лишь изощрённая иллюзия, созданная трагедией семисотлетней
давности. Иллюзия, которой, возможно, суждено поглотить их самих,
стерев с лица земли имена Виктории и Виктора, как стирают
карандашный набросок с пожелтевшего пергамента.
Глава 7. Ткань истончается
Возвращение в мансарду было медленным, тягучим отступлением с поля битвы,
которую они проиграли, даже не вступив в первый бой. Они несли в
себе молчание кладбища – тяжелое, гулкое, наполненное эхом
неразделенной вины и чужих слов. Дождь, начавшийся ещё там,
превратился в то, что петербуржцы называют «смертной тоской» –
бесконечную, монотонную морось, застилавшую мир грязновато-серой
марлей.
Виктор молча приблизился к ведьме. Помог ей снять промокшее пальто, взяв
его вес на себя. Шерсть, пропитанная влагой, отяжелела, как доспехи.
Виктория выхватила пальто из его рук, резко встряхнула и, повесив на
резные деревянные плечики, аккуратно разместила на вешалке. Этот
отточенный жест был её личным заклинанием, робкой попыткой удержать
хотя бы крошечную долю контроля в мире, где почва уходила из-под
ног.
Ведун тоже скинул пальто. Его взгляд на мгновение задержался на пустой
вешалке, явно не знавшей гостей, затем метнулся по сторонам в
поисках альтернативы и нашёл её в виде одинокого скрипучего стула,
занимавшего угол крохотной прихожей. Он устроил на нем свою вещь и
бережно расправил мокрую ткань на потертой спинке.
Они молча разулись. Вик, словно следуя некоему внутреннему, необъяснимому
импульсу, скинул и пиджак, отправив его следом на тот же стул, и
направился к окну, машинально закатывая рукава тёмной рубашки и
обнажая предплечья.
Вика застыла, наблюдая за этим действом. Его руки… Пальцы врача и мага –
длинные и по-своему даже изящные. Инструмент, который может быть
одновременно как невероятно деликатным и мягким, так и
сокрушительно-беспощадным. Запястья, мощные и выразительные, с
рельефными мышцами и сухожилиями, переплетенными под бледной кожей,
увитые тонкими лентами вен. Сильные. Совершенно иные, непохожие на
её изящные, с тонкими костяшками кисти. И всё же… в форме ногтей, в
самой пропорции фаланг угадывалось пугающее сходство, словно их
лепили по одному архетипу.
Её руки дрожали. В ушах, поверх шума дождя, стоял беззвучный звон –
послевкусие магического напряжения и леденящего душу откровения.
«Эгоизм души…» – мысль прозвучала ясно и чётко, как
приговор. Вика стояла посреди своей мастерской, среди спасительного
хаоса книг и артефактов, и чувствовала себя чужой. Неподвижной
мухой, застывшей в янтаре древнего проклятия.
Виктор остался у окна. Его профиль, освещённый светом устричных фонарей,
был резок и непроницаем. Он не смотрел на неё; его взгляд был
прикован к струям воды, стекающим по стеклу. Они напоминали ему
что-то – то ли горизонтали на карте, то ли магические руны,
написанные самой судьбой.
– Она назвала это «голодом», – наконец произнесла Виктория. Её голос был
тихим. – Не любовью. Не страстью. Биологическим императивом
раздробленной сущности. «Голодом».
Он не обернулся.
– Я знаком с концепцией магической неотвратимости, – ответил он
отстраненно. Его разум цеплялся за сложные термины, как за
спасательный круг. – Сила, чьё притяжение невозможно игнорировать,
как невозможно остановить падение камня, отпущенного с высоты. Мы
изучаем это на курсах высшей магической таумистики¹. Только… между
знанием теории и ощущением себя тем самым камнем – пропасть.
Он медленно повернулся. Его лицо было маской усталости, но в глубине
изумрудных глаз бушевала буря.
– Я чувствую тебя здесь, – он прижал сжатый кулак к груди, к солнечному
сплетению. – Не как желание. Не как влечение. Как… физическую боль
от одной только мысли о расставании. Фантомную, как у ампутированной
конечности. И этот феномен… он пугает меня куда больше, чем любая
легенда инквизиции.
Горькая, беззвучная усмешка исказила её губы.
– Прекрасная метафора, доктор. Фантомная боль. Значит, я – твоя
недостающая рука? А ты – моя? Мы ищем друг друга, чтобы стать целым
уродцем? – Она сделала шаг к нему, и её тёмная энергия, густая от
отчаяния, поползла по комнате, заставляя нить света светильника на
столе плясать в такт её сердцебиению. – Как отличить, Виктор? Скажи
мне, как ведун, как диагност душ! Где заканчивается наша воля и
начинается программа, вшитая в нас семьсот лет назад? Моё желание
