Читаем Гарбзадеги онлайн бесплатно

2. Те, кто взял европейскую супругу, чтобы избежать закостенелых и очень материально затратных и обременительных обычаев, связанных с браком в Иране. Они возвращаются с квалификациями, степенями, знанием европейских языков и видят, что никаких особых требований к женитьбе в Иране не предъявляют, то есть они напрасно женились на европейке (вышли замуж за европейца). Как только они начнут сравнивать свое положение с положением соотечественников, последствия будут очевидными.

3. Молодые люди (любого пола), которые потеряли девственность в Европе или Америке, кто впервые сошелся там с партнершей или партнером. Возвращаясь обратно с иностранным супругом, они уже не верят ни в Бога, ни в человека; или, наоборот, приходят к пониманию того, какую ужасную ошибку совершили.

Если образованный иранский юноша женится на европейке или американке, сработало по меньшей мере одно из двух следующих условий. Первое. Возможно, он женился на иностранке (или она вышла за иностранца) потому, что этому способствовали условия в иностранном окружении, среде (например, в Германии после войны наблюдалась большая убыль мужчин, в результате у иранцев больше иностранных жен, происходящих из Германии, чем жен из всех других стран вместе взятых). Но чувство, что тебя принимает иностранная среда через твою иностранную жену, не равноценно ли разрыву связей со своей собственной, отечественной средой? И не приводит ли это к потере для нас человеческих ресурсов, причем образованных и квалифицированных? Это почти всегда происходит с женщинами, вышедшими замуж за иностранцев. Второе. Юноша или девушка может таким образом компенсировать чувство неполноценности, связанное с тем, что он иранец (или она иранка). Униженность иранской традиции рядом с европейской или американской может касаться любой стороны жизни, и я не буду далее углубляться в этот болезненный предмет[238].

Таким образом, мы видим, что смешанный ирано-европейский или ирано-американский брак – один из тяжелейших симптомов гарбзадеги. Пришло время тщательно разработать и принять программу, рассчитанную, например, на двадцать лет и отвечающую научным и техническим нуждам Ирана, согласно которой мы будем отправлять юношей для учебы только в Индию и Японию; категорически не в Европу и Америку. Я упомянул именно эти две страны в надежде, что мы узнаем, как они научились обращаться с машиной, как они переняли технологии (особенно Япония) и как они справились с проблемами, актуальными для нас сейчас. Только в случае реализации такой программы возникнет равновесие между пораженностью Востоком тех, кто в будущем вернется из Азии, и пораженностью Западом наших соотечественников, вернувшихся из Европы сейчас. Лишь в этом случае можно с надеждой смотреть в будущее нашей образовательной системы.

Общество переходного типа с его неотъемлемыми кризисами характеризуется следующими чертами. Первое: прогресс науки; второе: развитие техники, технологий, машин; третье: возможность говорить о западной демократии[240]. У нас в Иране эти три особенности присутствуют лишь номинально, они скорее представлены как темы для пропаганды, чем реальность. Развитие машины, технологические скачки провоцируют социальные кризисы, пропорциональные скорости технических перемен, и мы, находящиеся только на первом повороте этого пути, лишь теоретически представляем себе последствия. А предстоят нам двести – триста лет сложного путешествия: мы находимся в гораздо более тяжелых условиях, чем нам кажется[241]. Лихорадка и бред кризисов, которые выпадут на нашу долю, будут более длительными и опустошающими, чем те, что переживали другие страны при сходных обстоятельствах.

Предположим тем не менее, что в одно прекрасное утро мы прибыли туда, где сегодня находятся Швейцария и Швеция, Франция и Америка, – это почти невозможно представить, но, может быть, это реально. Что мы будем собой представлять? Разве мы не столкнемся с теми же проблемами, с которыми Запад столкнулся давным-давно? Что это за проблемы и как мы будем их решать?