Читаем Гарбзадеги онлайн бесплатно
До тех пор, пока села не избавлены от гнета военной обязанности, пока продолжают действовать чары городов, пока наводят ужас кочевые племена, в деревню не придет процветание. Пока до деревень не дотянутся дороги и дома не осветит электричество, пока не появится хотя бы одна машинно-ремонтная станция на каждые тридцать – сорок сел, до тех пор нельзя будет говорить о механизированном сельском хозяйстве. И пока мы не откажемся от идеи мелких собственников, пока не наладим обучение механиков в каждой сельской школе, машина останется для деревни чужой и будет появляться там, лишь неся с собой разрушение, хаос и смятение.
Города – бесформенные раковые образования – ежедневно поглощают всё больше западной продукции. Упадок, отсутствие корней и безобразия делают их похожими друг на друга. На каждом перекрестке в центре площади – статуя согласно приказу; крыши базаров обрушиваются; районы города оторваны один от другого, отсутствуют вода, электричество, телефонная связь, социальные службы. Нет ни общественных центров, ни библиотек; мечети, как текие, так и хосейние[211], разрушаются. Нет ни партийных центров, ни клубов, ни мест для прогулок – парков, бульваров. В лучшем случае – один-два кинотеатра, лишь возбуждающие низменные инстинкты. Места бессмысленных увеселений и убийства времени. Кинотеатры не предлагают ни разумных развлечений, ни возможности для социально значимого духовного роста. Смело можно сказать, что в нашей части света они становятся детской копилкой, куда еженедельно каждый горожанин бросает по два-три тумана, чтобы акционеры Metro Goldwyn Mayer[212] становились миллионерами.
Властители душ наших горожан – кинотеатры, государственное радио и иллюстрированные журналы. Все они способствуют конформизму, превращают людей в копии друг друга: одинаковые дома, одежда, чемоданы, пластиковая посуда, позы и выражения лиц. И, хуже всего, одинаковый образ мыслей. Вот наибольшая опасность нашей новой волны урбанизации.
Если так опасен конформизм в мыслях и жизни развитых, создающих машины обществах – настолько опасен, что превращает людей в рабов машин, – то он вдвойне опасен для нас, всего лишь потребителей машин; он порабощает нас с удвоенной силой. Западный слуга машин, по крайней мере, имеет понятие о демократии, поскольку политическая партия есть продолжение машины. У нас же нет партий, а наши религиозные общины с их школами слабеют день ото дня, притом что государство уходит корнями примерно к эпохе Деция[213]. Горе нам, если в такой ситуации мы окажемся слугами машин и при этом все на одно лицо! Не останется ни корня, ни ветвей. В стране, подобной нашей, громадные формирующие мысль инструменты не должны контролироваться крупными корпорациями (как, например, телевидение в Америке – но мы не Америка) или государством (как, например, радио, но мы – не одна из стран за железным занавесом). В развивающейся стране, подобной нашей, такие инструменты должны служить общественному благу и управляться выборными советами, состоящими из писателей и интеллектуалов; они не должны преследовать материальные или пропагандистские цели.
Давно принято рассуждать об опасности крупных землевладений, больших поместий. Но мы забываем, что крупные владения сегодня уже не прибыльны. Все, начиная от первого лица государства, озабочены тем, как бы разделить эти владения, ошибочно полагая, что в этом ключ к решению всех проблем. Но опасность сегодня сосредоточена в другом: в громадной концентрации движимого имущества; в деньгах, акциях, банковских кредитах и вложении капиталов в иностранные банки; опасны и представители властей, которые контролируют целые отрасли промышленности. Крупные акционеры и отечественные тресты, управляющие тем, что можно было бы назвать культурной индустрией, – об этом нужно задуматься и работать над планом по национализации и обобществлению этой сферы.
С политический точки зрения мы живем под знаменем власти одновременно автократической и легкомысленной. Несмотря на половинчатые свободы, которыми прикрывается эта власть, она автократична, от нее нельзя сбежать, нет надежды, нет подлинной свободы, нет справедливости. Но она легкомысленна, потому что всё-таки позволяет набрать воздуха в легкие и отчаянно прокричать в колодец безобидные слова, что я сейчас и делаю. Любой обычный человек с улицы, даже вооруженный и в форме слуги государства, даже цензор, в глубине души снисходителен и лишен фанатизма, он исповедует принцип «и это пройдет». Неумолимая логика машины еще не превратила его в бесчувственный и безжалостный винтик в руках той или иной организации (и горе нам в тот день, когда мы лишимся этого последнего преимущества отсталости и примитивности).
