Читаем Михаэль онлайн бесплатно

Финансистъ засмѣялся, когда учитель внезапно пожалъ ему руку. — А въ общемъ… благодарю васъ, — сказалъ онъ.

И онъ проводилъ банкира до дверей.

Учитель хотѣлъ подняться наверхъ, въ свою рабочую комнату, но онъ нѣсколько разъ оступался ногой, какъ-будто его удерживала: — • или мысль какая-то, или физическая боль. Его врачъ, въ послѣднее время, усиленно настаивалъ, чтобы онъ позволилъ ему поизслѣдовать его сердце.

Наверху, въ мастерской, онъ надѣлъ свою рабочую куртку. Натурщикъ не былъ заказанъ. Онъ работалъ надъ глазами молодого германца: они должны свѣтиться, когда тотъ бросится на Цезаря.

Вѣдь это же понятно, что Михаэлю понадобились деньги. Радость стоитъ денегъ. Солнце стоитъ денегъ. Свѣтъ жизни стоитъ денегъ.

Учитель оборвалъ работу и улыбнулся: онъ вспомнилъ объ одной зимѣ въ Алжирѣ, гдѣ онъ вмѣстѣ съ Михаэлемъ писалъ этюды. Онъ увидѣлъ надъ обрывомъ двѣ молодыя пальмы, и онъ подумалъ про себя, что вотъ такъ же, какъ растутъ эти пальмы, высоко и свободно простирая свѣту свои великолѣпные листья… такъ, именно, онъ дастъ возможность прожить жизнь Михаэлю; такъ протечетъ жизнь Михаэля, распускаясь подъ лучами солнца.

Учитель снова принялся за работу.

Свѣтиться должны глаза его.

Свѣтиться незнаніемъ жизни, въ тотъ моментъ, когда онъ посягаетъ на Цезаря.

Кисти выскользнули изъ руки учителя, и онъ принялся ходить по мастерской какъ слѣпецъ, ощупывающій себѣ дорогу. Вотъ только одно: Михаэль обратился къ чужому, онъ предпочелъ пойти къ чужому человѣку, между тѣмъ какъ онъ зналъ…

Внезапно учитель открылъ глаза и засмѣялся: какъ никакъ, а онъ-таки порядкомъ ошибся въ обоихъ.

Клодъ Зорэ набилъ себѣ трубку своимъ широкимъ большимъ пальцемъ; и съ измѣнившимся до неузнаваемости лицомъ (точно силою собственной воли черты его отлились въ бронзу), онъ снова принялся за германца.

Но руку онъ писалъ теперь по памяти — гдѣ только онъ видѣлъ такую руку? — Этотъ обхватъ руки на рукояткѣ оружія, вонзающагося въ тѣло Цезаря.

Прошло два часа, когда вошелъ слуга и доложилъ, что завтракъ поданъ.

— Хорошо, — отвѣтилъ учитель. Онъ ни когда болѣе не спрашивалъ — пришелъ ли господинъ Михаэль, онъ прямо садился за столъ.

И онъ усѣлся въ пустой столовой, и приступилъ къ завтраку. Въ комнатѣ раздавался одинъ только монотонный стукъ ножа и вилки учителя.

Слуга вносилъ и выносилъ кушанья. Когда онъ явился со вторымъ блюдомъ, онъ доложилъ о господинѣ Адельскіольдѣ. — Попросите его войти, — сказалъ учитель.

Адельскіольдъ вошелъ въ комнату — его сильныя руки висѣли какъ плети, когда онъ подходилъ къ столу. — Простите, — сказалъ онъ, — что я являюсь какъ-разъ къ завтраку.

— Но дорогой, Адельскіольдъ, — сказалъ учитель, — садитесь и позавтракайте вмѣстѣ со мною.

— Дѣло, собственно, въ томъ, — началъ Адельскіольдъ, — что я чувствую себя страшно одинокимъ; съ тѣхъ поръ, какъ уѣхала Алиса, я прямо не знаю что дѣлать.

Онъ только-что взялся за салфетку, положенную у прибора Михаэля, какъ учитель обратился къ камердинеру: — Подайте еще приборъ.

Приборъ былъ поставленъ и оба они ѣли, разговаривали и снова умолкали, молча сидѣли другъ противъ друга, какъ люди, забывшіе, что собирались побесѣдовать.

— Какъ ея здоровье? — спросилъ учитель, голосъ котораго звучалъ необыкновенно ясно.

Но тутъ же онъ прибавилъ, не дожидаясь отвѣта: — Адельскіольдъ, да кушайте же, наконецъ. Вы непрѣменно должны кушать, если хотите сохранить нервы.

Адельскіольдъ положилъ себѣ кусокъ съ блюда. — Въ Нормандіи чудесно, — сказалъ онъ въ отвѣтъ на вопросъ Клода Зорэ.

— Да, — возразилъ учитель, — который, повидимому, не прислушивался къ словамъ Адельскіольда. У Монтьё чудесно.

И въ то время, когда взглядъ его упалъ на приборъ Михаэля, онъ вспомнилъ одинъ завтракъ; это было, когда Михаэль жилъ у него первый годъ. Михаэль сидѣлъ за столомъ совершенно молча — между тѣмъ какъ обычно онъ болталъ, не умолкая; и когда онъ, учитель, спросилъ его о причинѣ его молчанія и взглянулъ ему въ лицо, то увидѣлъ слезы на глазахъ Михаэля.

„Что съ вами, Михаэль?“ спросилъ онъ.

„Ничего“.

„Имѣется же у васъ какая-нибудь причина. Ну?“

„Сегодня день моего рожденія“, съ трудомъ вырвалось у Михаэля.

„День рожденія, о Господи, Твоя Воля! Да что же дѣлали у васъ въ Прагѣ, въ день вашего рожденія?“

Михаэль минуту задумался. „Надъ дверями вѣшали лампы“, сказалъ онъ потомъ.

„Лампы? Да вѣдь и мы можемъ зажечь лампы“, сказалъ онъ.

И вечеромъ весь домъ былъ освѣщенъ, и

Михаэль сидѣлъ на лѣсенкѣ, и съ сіяющими глазами окидывалъ все помѣщеніе…

Внезапно учитель услышалъ слова Адельскіольда, который произнесъ: — А письма, въ сущности, говорятъ мало.

— Да, — отвѣтилъ учитель, и онъ самъ не почувствовалъ интонаціи, съ которой онъ отвѣтилъ.

— Но разъ Алиса желаетъ покоя, разъ она желаетъ побыть въ одиночествѣ, — сказалъ Адельскіольдъ, — то пусть у нея будетъ покой.

Они снова замолчали, занявшись каждый очисткой яблока, пока Адельскіольдъ не сказалъ: — Гдѣ Михаэль?

Учитель отвѣтилъ: — Онъ пишетъ этюды.

— Да, — сказалъ Адельскіольдъ, устремивъ впередъ свой взглядъ, — самое главное это — прилежаніе.