Читаем Михаэль онлайн бесплатно

— Послушай, — сказала Люція, которая поднялась и стояла, прислонившись къ спинкѣ кровати, — вѣдь это только первое время, которое необходимо выдержать. Я увѣрена, что Государь намъ поможетъ… только бы удалось снять опись, и все войдетъ въ свою колею…

Михаэль все еще стоялъ на томъ же мѣстѣ.

— Прежде всего, необходимо достать денегъ?

— Да.

Михаэль не шевельнулся.

— Немедленно достать денегъ.

И въ его мозгу мысли работали съ быстротою молніи, выравниваясь, сцѣпляясь другъ съ другомъ, пока не вылились въ опредѣленный планъ — въ выполнимый планъ.

„Побѣдитель“.

Ему слѣдуетъ заложить „Побѣдителя“ — нѣтъ, не заложить. Ему слѣдуетъ продать его. Продать его въ Лондонѣ подъ условіемъ, что онъ пролежитъ пять лѣтъ на складѣ.

Да, — это ему слѣдуетъ сдѣлать.

— Не спуститься ли намъ внизъ? — спросилъ онъ.

— Да, — сказала Люція, — мнѣ нужно домой.

Они спустились внизъ по винтовой лѣстницѣ и вошли въ гостиную,

— Прощай, — прошептала Люція.

— Прощай, — отвѣтилъ Михаэль.

Люція ушла, и Михаэль стоялъ и задумчиво смотрѣлъ на письменный столъ.

Онъ жилъ только о д н о ю мыслью: ему хотѣлось еще сегодня вечеромъ уѣхать въ Лондонъ. Ночнымъ поѣздомъ, черезъ Калэ-Дувръ. Устроить тамъ продажу. Устроить продажу съ господиномъ Пинеро. Послѣзавтра вернуться обратно. Рѣшимость повліяла на него какъ гипнозъ, онъ дѣйствовалъ точно въ состояніи сомнамбулизма.

На его звонокъ появился слуга.

Михаэль сказалъ: — Уложите мой маленькій чемоданъ. Сегодня вечеромъ я уѣду. —

И тутъ же прибавилъ: — Никто не долженъ объ этомъ знать.

Слуга молча поклонился.

Михаэль обѣдалъ у учителя. Онъ давно не былъ въ такомъ хорошемъ расположеніи духа.

Послѣ обѣда они играли въ шахматы.

Во время игры Михаэль сказалъ: — Завтра утромъ я ѣду въ Версаль и пробуду тамъ три дня.

Учитель сдѣлалъ ходъ.

— Хорошо дѣлаешь, — сказалъ онъ, — здѣсь теперь слишкомъ жарко.

…Вечеромъ Михаэль уѣхалъ въ Лондонъ.

16.

Учитель сидѣлъ въ библіотечной комнатѣ за столомъ — за обтянутымъ зеленымъ сукномъ столомъ. Въ раскрытой тетради журнала онъ снова и снова перечитывалъ одну и ту же страницу, и по сжатымъ въ кулакъ рукамъ его пробѣгала конвульсивная дрожь.

Когда вошелъ Чарльсъ Свитъ, Клодъ Зорэ поднялъ голову; при яркомъ свѣтѣ, который врывался сквозь широкое окно, Чарльсъ Свитъ впервые замѣтилъ, что бѣлыя нити въ бородѣ учителя сгустились.

— Кто это написалъ? — спросилъ учитель и поднялъ руку.

Свитъ смотрѣлъ на дрожащую руку Клода Зорэ, подъ кожей которой напряглись жилы.

— Не знаю, — сказалъ онъ, — и не желаю знать. Или, можетъ-быть, ты самъ это написалъ, изливъ на бумагѣ сомнѣніе въ своемъ собственномъ талантѣ?

Учитель не отвѣчалъ, Чарльсъ Свитъ въ это время внимательно разглядывалъ его лицо, походившее на маску, со своими опущенными рѣсницами — на маску, которой надлежало скрывать его мысли или его страхъ.

Чарльсъ Свитъ проговорилъ черезъ столъ: — Я только одного не понимаю: зачѣмъ господинъ Жоржъ Пинеро помѣстилъ эту статью въ своемъ журналѣ.

Учитель поднялъ голову.

— Вѣдь его издаетъ господинъ Жоржъ Пинеро — не правда ли?

— Да, — задумчиво проронилъ Клодъ Зорэ.

— И, — продолжалъ Свитъ, бросивъ на учителя быстрый взлядъ, — онъ же… продаетъ твои картины?

— Да. — отвѣтилъ учитель, не шевельнувшись

Прошло нѣкоторое время, въ теченіе котораго оба молчали.

Взглядъ Клода Зорэ снова былъ прикованъ къ журналу и онъ снова перечитывалъ все тѣ же строки; буквы казались ему неестественно громадными и такими же отчетливыми, какъ желѣзныя буквы въ надписяхъ на мраморѣ.

„Тотъ, кто способенъ трезво взглянуть сквозь туманъ, которымъ міровая слава или, вѣрнѣе, реклама обѣихъ частей свѣта окружаетъ картины Клода Зорэ, тотъ придетъ къ убѣжденію, что и въ искусствѣ все — вѣчное повтореніе. Ибо точно такъ же, какъ Наполеоновскіе миѳы имѣли своего Давида, такъ и миѳы эллинизма имѣютъ своего Клода Зорэ, и между обоими поразительное сходство. Ихъ искусство — театральная живопись, и господину Клоду Зорэ волей-неволей приходится мириться со славою Альмы Тадема.

Чарльсъ Свитъ наблюдалъ за учителемъ, пока тотъ читалъ, но восковое лицо не дрогнуло и глаза не отрывались отъ страницъ журнала.

„Стоитъ только взглянуть на портретъ княгини Ц., чтобы убѣдиться, насколько господинъ Клодъ Зорэ отошелъ отъ жизни. Портретъ всегда служилъ и будетъ служить естественнымъ мѣриломъ того, насколько художникъ воспріимчивъ къ жизни и насколько передача этой жизни — искренна или нѣтъ. Въ послѣднемъ произведеніи Клода Зорэ нѣтъ ни одного искренняго мазка, ни одной нефальшивой человѣческой краски. Княгиня Ц. — это только лишняя театральная княгиня въ его громадной и подкупающей театральной галлереѣ. Только глаза составляютъ исключеніе и — настолько фальшиво все остальное — можно было бы поклясться, что эти глаза писаны другой рукой. Жизненно-правдивые глаза на этомъ выписанномъ лицѣ производятъ такое же впечатлѣніе, какъ сверкающіе жизнью глаза человѣка — за маской“.

Клодъ Зорэ поднялъ глаза, устремляя впередъ свой тяжелый, задумчивый взглядъ.

Отзвонили каменные часы.

И снова стало тихо.

Наконецъ Чарльсъ Свитъ сказалъ: — Клодъ, кто знаетъ объ этой исторіи съ глазами Цамиковой?

— Она.