Читаем Фолкнер онлайн бесплатно
Но куда же пропал Джерард Невилл? Все прочие радости жизни меркли в отсутствие его влюбленных взглядов и восторга взаимной симпатии. Любовь больше других чувств вынуждает нас отказаться от своего вездесущего «я» и целиком отдать себя другому человеку; это всепоглощающее чувство, чья красота не омрачена ни тенью, ни завесой. Прочие человеческие страсти занимают лишь небольшую часть души; любовь же поглощает душу целиком и дарит полное блаженство или абсолютное несчастье. Элизабет не боялась, что Джерард ее забудет. Он не забыл о ней в темный час, а теперь его тень бродила с ней по аллеям Беллфореста и воспоминание о его любви наполняло благоуханные весенние ветра дотоле неведомой сладостью. Теперь Элизабет могла спокойно отдаться любви и проводила долгие часы в одиноких и блаженных грезах; ей почти не верилось, что такое счастье можно найти на земле. Что за перемена, что за контраст между чудовищными условиями тюрьмы в Карлайле и полянами ее родового поместья, особенно прекрасными для влюбленного взгляда! Совсем недавно весь мир под небосводом казался обителью слез и печали, а теперь будто рай установился на земле и она ступила в его благословенные пределы.
Но шли недели, и Элизабет встревожилась. Джерард не приезжал и не писал. Наконец пришло письмо от леди Сесил; та поздравляла Элизабет с освобождением Фолкнера и радовалась доброте ее тети; тон письма казался дружелюбным, но натянутым, и, перечитав его несколько раз и обдумав каждое слово, Элизабет пришла к выводу, что друзья не слишком рады, что они с Фолкнером очутились в ее родовом поместье. Ей казалось, что она превратится в Элизабет Рэби и Невилл немедленно сделает предложение, однако теперь ей намекали, что Фолкнер по-прежнему рядом, а Невилл и человек, уничтоживший его мать, не могли взаимодействовать.
В новообретенный рай Элизабет вновь проникли тревога и печаль. Девушка пыталась казаться прежней, но при всякой возможности убегала и в одиночестве размышляла над своей странной судьбой. Она понимала, что Невилл тоже горюет, и от этого огорчалась пуще прежнего, представляла его внутреннюю борьбу и почти убедила себя, что вынесет все, лишь бы он был счастлив. Элизабет вспомнила их последнюю встречу; он казался взбудораженным и несчастным. Она не сомневалась, что никто, кроме нее, не сможет осчастливить его и успокоить; так неужели они больше никогда не увидятся?
Фолкнер ревностно следил за Элизабет, как внушала ему великая любовь, и вскоре заметил в ней перемену. Прежде она радовалась без повода; ее походка была легкой, а в голосе и смехе звучало чистое счастье. Теперь же улыбка ее казалась вымученной, девушка часто витала в облаках и старалась при всякой возможности остаться в одиночестве; при этом она заботилась об отце еще усерднее и нежнее, будто хотела доказать, что ради него готова на любые жертвы. Он все это видел, и сердце болело при мысли, что его ошибки по-прежнему отравляют жизнь — и его собственную, и той, кем он так дорожил.
Он видел, что миссис Рэби разделяет его беспокойство. Племянница стала проводить с ней заметно меньше времени. Элизабет не могла признаться, что ее печалило, но не могла и притворяться перед мудрой подругой, которая читала ее как раскрытую книгу и чьи советы и утешительные слова она боялась услышать. От Фолкнера не укрылось, с какой тревогой миссис Рэби смотрела на юную родственницу; он угадал ее мысли и снова был вынужден себя возненавидеть; ему казалось, что он уничтожает счастье всех, кто оказывается с ним рядом.
Постепенно стало ясно, что все участники этой истории ощущали себя потерянными и несчастными и что им стоило бы поговорить. Одна Элизабет смирилась со своей судьбой и потому молчала. Фолкнер рвался не говорить, а действовать; ему хотелось уехать и исчезнуть навсегда; и потому он тоже терзался молча. Первой заговорила миссис Рэби, которая заметила, как печальны те, кого она мечтала видеть счастливыми. Однажды они с Фолкнером остались наедине, и она сказала:
— Чем больше я смотрю на свою дорогую племянницу и восторгаюсь ею, тем сильнее ощущаю необходимость отблагодарить вас за то, что она такая. Ее природный нрав сам по себе превосходен, но вы своей заботой и воспитанием взрастили в ней высочайшее благородство. Если бы она попала к нам в детстве, скорее всего, ее поместили бы в монастырь, а принятая в таких учреждениях система способна навредить даже самым безупречным натурам. Лишь вам мы обязаны нашим прелестным цветком, и если благодарность может служить наградой, моя целиком принадлежит вам; я всегда буду считать самым радостным долгом стремление услужить вам и доказать свою признательность.
— Я был бы намного счастливее, — сказал Фолкнер, — если бы смел оценивать свое вмешательство в ее судьбу так, как это делаете вы; боюсь, я нанес моей любимой дочери непоправимый ущерб и именно из-за меня она теперь страдает, хотя по своей доброте никогда в этом не сознается; но в конце концов эти страдания могут ее погубить. Если бы я вернул ее вам, ее бы вырастили здесь, и им с Джерардом Невиллом не пришлось бы разлучиться.
