Читаем Биро-Биджан онлайн бесплатно
Когда Мейлах ездил на ярмарку купить себе немного дроби, немного пакли, немного сушеных ягод, то и тогда не любил совать свой нос в чужую паклю и не любил, когда кто совал свой нос в его корзину. Он всегда бродил по ярмарке один. Что уже ни выговаривала ему за это Бася, бесполезно. Хотя Бася и дети были единственными существами, каких он любил и с какими он был сердечно связан.
… А сегодня вечером, когда канавы были заброшены на целый безработный день, Мейлах медленно подошел к канаве и сел. Он закурил цигарку и поплевал вокруг себя. Тут он еще раз перечитал письмо и на каждой строчке представлял себе, какой может быть сейчас его Бася, какие гримасы она делала, когда писала письмо. Лицо ее наверняка очень изменилось от беременности. Губы посинели, только глаза, наверное, те же самые: большие, коричневые, немного косенькие. Эти буквы тоже такие большие, синие, как индюки, когда они надуваются. Кулаки Мейлаха сами собой сжались, напряглись, и ему вдруг ужасно захотелось быть рядом с Басей, чтобы ей не было так тяжело.
— Ее горе пусть лучше мне будет, — невольно проговорили его губы, а руки вдруг потяжелели, и голова стала как свинцом налита и ужасно заболела. Мейлах бросил окурок и большим пальцем босой ноги разгреб мягкую землю, сделал ямку, положил туда окурок и снова засыпал землей. Потом поднялся, посмотрел вокруг. Вон там он видит роскошные зеленотравные луга; вон туда вниз течет стремительная Самара; вокруг стоят, как вечные часовые, окутанные туманом горы; а сюда ближе — длинные выкопанные канавы и насыпи земли вдоль них. Но ни одного человека не видно. Все переселенцы копошатся среди хижин и палаток. Ему вдруг полегчало на сердце от того, что тут никого нет. Оно бы лучше было, если бы и река не шумела так в голове. или пусть уже: может, под этот шум не так будет грызть тоска. Мейлах свободно дышал, раздувая ноздри длинного мясистого носа, и улыбался в прокуренные табаком усы. Слезы душевного волнения застилали его глаза, и он таки больше ничего не хотел видеть. Хорошо, что это так, он бы только
хотел вот так сидеть наедине с Басей, смотреть в ее широко раскрытые косенькие глаза, и пусть себе там речка шумит.
Зачем только Бася извелась. Баба, со всеми бабами наравне, пишет письмо, как все бабы пишут. А какая славная Бася когда-то была! Если бы она не была такая бедная, навряд ли она досталась бы Мейлаху. Да, а что она там пишет про Сролика?
— Да то пустое!
Мейлах ей напишет:
«Дорогая моя, славная Баська. За деньги не вставляй себе зуб. Ты мне и так хорошая. За Сролика не бойся. Поправляйся, за детьми присматривай и заботься о новорожденном ребенке. А чтобы быть при твоих родах и стоять за дверью…»
Об этом Мейлах мысленно не хотел писать. Тогда, когда он будет писать на бумаге, он и про роды припишет то, что ему именно тогда придет в голову. А пока что он перебирал другие Басины вопросы и мысленно отвечал.
«Дорогая Бася. Никто не утонул. До нас вода и не дошла. Мы тогда были в поле и косили сено, когда нам рассказали про потоп (у нас тут называется «разлив», потому что вода разливается). Дожди тут можно терпеть и солнце тоже. Климат, безусловно, действует (тут у нас говорят «влияет»). Но стерпеть можно. Это все пустое. Прошу тебя, не беспокойся, голодный ли я или слабый. Я не голодный и не слабый».
Но это все мелочи. Об этом можно будет написать в конце письма, а начнет Мейлах так:
«Мой дорогой Басюк. (Да, «Басюк» ей написать, пусть знает). Я люблю тебя и очень скучаю за тобой и за детьми, и я уже тут, не сглазить, такой хозяин, каким я еще никогда не был. Имею на свою долю лошадку, целую упряжь и участок земли, больший, чем у нас «гои» имеют, тут это зовется «крестьяне», просто «крестьяне». Мы тут пахать не будем так, как другие крестьяне, а тракторами и машинами, как в Америке и как в заграничных странах. Мы даже не будем сеять то, что наши гои, или крестьяне. Мы засеем рис, таки настоящий рис, который покупают в лавках. И все мы тут будем сеять.»
На этом слове в письме Мейлах остановится, поставит большую точку и будет писать дальше.
— О чем же я сейчас буду писать?
Про дом, например, он напишет позднее. Про сено, которое каждый должен для себя сам заготовить, потому что некого нанять и никто об этом и не думает — поздней напишет. Про гнус тоже позднее… Сейчас он напишет вот что:
«Дорогая Бася. У нас солнце восходит так, что когда я сплю, ты там мучаешься, а когда ты спишь, я тут мучаюсь. Потому что оно, солнце, у нас на семь часов раньше. А что ты говоришь, например, что я не соскучился, так скажи мне: по чему я должен скучать? По заваленному отцовскому дому я не могу тосковать. По пустому курятнику я не могу тосковать. Ярмарку, сама хорошо знаешь, я всю жизнь ненавидел, а финагента последние годы еще больше. Так что по всему этому мне нечего тосковать. А за тобой и детьми я ужасно соскучился. Я хочу теперь тебя целовать, как когда-то, в косенькие глаза твои, потому что я тебя таки действительно люблю».
