Читаем Биро-Биджан онлайн бесплатно
Но Ханка не любит Леву. Она не любит таких людей, которые заносятся. На все у него есть свое приключение, и он думает, что лучшего, чем знаменский сад, уже и на всем свете нет. Ой, ой, ой, в Киеве как раз лучший! А если хочешь достигнуть какой-то «цели», да еще о ком-нибудь позаботиться, то уж лучше в Биро-Биджан, да и все. А Лева во время всего путешествия везде готов высадиться и остаться. Хоть у него тоже красивые волосы, кудрявые, но низкий лоб и, пожалуй, маленькая голова. Ханка ему не ответит. Лучше она ближе придвинется к Фройке и будет показывать ему на телеграфные столбы, что все время бегут за поездом. Таки все время. Да нет, не за поездом бегут, а возвращаются назад. По мнению Ханки, телеграфные столбы — самые верные сторожа поездов. Эх, если бы люди были такими верными. Везде и всегда они есть. Они карабкаются по горам, долинам, огромным скалам — лишь бы не отстать. А когда поезд заворачивает и издалека можно разглядеть вход в тоннель, и заранее чувствуется приятная дрожь, видно, как возле входа в тоннель стоят, вытянувшись, два стройных столба и нетерпеливо ждут поезда. Наверное, также нетерпеливо бегут столбы там, на горе, и со страхом ждут поезда, потому что, когда поезд вылетает из тоннеля с громким звуком, то они снова стоят, высокие, стройные, и с радостью его приветствуют.
Цодек Штупер крепко придерживал агента ГПУ за правую руку, прохаживаясь с ним по платформе станции «Бочкарево». Цодек пытался идти немного впереди, чтобы заглядывать агенту в лицо. Для этого он раз за разом забегал вперед, поворачивался к агенту своей противной продолговатой рожей, скривленной в умилительную гримасу.
Но агент ловко переставлял левую ногу, как меняют ногу в военном строю, и равнялся с Цодеком, даже опережал его немного, а Цодеку приходилось снова трусцой забегать вперед…
Вот так прохаживаясь по платформе, Цодек жаловался на заведующего переселенческим пунктом. Он заикался и недоговаривал слова:
— Н-ну как кто? Н-ну как? Почему о-он хочет н-нас з-задержать? Н-на целый день о-он нас з-задерживает! С-скажите с-сами.
Цодек чувствовал в душе, что он прав. Он «уполномоченный», хоть никто его не «уполномочивал», однако он говорит от имени стольких переселенцев. Он очень хотел убедить агента.
— Нет, н-не то, что м-мы переселенцы. А о-он не знает, з-заведующий. О-он думает, что мы простые пе-еселенцы, простые пе-еселенцы. Т-так вот он нас к-купать хочет. Нет, не то. М-мы е-едем в Би-беджан. В Би-беджан мы едем, а-а о-он хочет н-нас к-купать, з-заведующий. Так скажите же в-вы, почему?
Все ли понял агент, или очень мало, но Цодека он больше не переспрашивал и, не теряя времени, пошел к заведующему переселенческим пунктом.
… Рефоел-каменщик снова не знал, что делать. Он упорно стоял и втолковывал заведующему переселенческим пунктом, что он, заведующий, должен отступиться от своей «принципиальной позиции», потому что это не так просто — взять людей, которые ехали больше десятка дней, и за день приезда на конечный пункт задержать их на целый день. Тут надо подойти к делу по-пролетарски. А если хочет заведующий, то Рефоел может показать ему свой партбилет с двадцатого года. Да, да, с двадцатого года.
— Может, вы бы перестали морочить голову, — отвернулся от другого переселенца и накинулся на Рефоела заведующий. — Все переселенцы моются тут в бане, а вы у меня не любимчики. Я имею такое распоряжение, и точка.
Заведующий хотел отодвинуть Рефоелу его партбилет, но обе руки у него были заняты: правой он что-то записывал, а левой придерживал возле уха телефонную трубку. Тогда он только кивнул на билет, чтобы сам Рефоел его забрал.
Но Рефоел не брал билета. Он втолковывал свое:
— Товарищ, а знаете ли вы, как обращаться с массами? Массы едут в Тихонькую. Там уже Биро-Биджан. И там уже все приготовлено. А особенно не надо будоражить массы.
— Товарищ, прошу вас, идите себе. У меня есть распоряжение, и точка. Кто вам виноват, что вы не знаете, что то есть гигиена. Гигиены вы не знаете. Поэтому я сейчас возьму номер вашего партбилета и буду на вас жаловаться.
Рефоел отвернул голову, заморгал, сморщил свое и без того сморщенное желтое лицо, а тем временем рукой медленно потянул к себе партбилет. Спрятав его в карман, он заговорил сам с собой: от них же только беспокойство имеешь. Очень трудно ладить с «ними» и быть у «них» за старосту. Черкасских переселенцев еще кое-как терпеть можно. Но «лисаветские» каждый раз дерутся. Кто-то в этом, безусловно, виноват… Но Рефоел об этом понятия не имеет. Вот при случае он с ним посчитается.
И хоть Рефоел ни о ком не думал, но все же сплюнул:
— Тьфу, паршивцы. Никто от них ласки не ждет, а они везде лезут.
Нет, зиновьевский учитель хоть тихий, не ругается. А киевский, то уже просто черт знает что. Еще в Челябинске, когда прицепляли вагоны, тот Цо-дек сразу подольстился и начал лазить сюда, в этот вагон. Дня за два начал он ходить сюда со своим поэтом золотозубым Захарией, и придумали они песенку:
