Читаем Биро-Биджан онлайн бесплатно
А когда кто-то, заспанный, открывает двери в тамбур, тогда врывается перестук колес по крепким рельсам.
— Би-ро-би-джан, Би-ро-би-джан.
Тогда просыпаются тепличане и с трепетом сердца приговаривают:
— Эх, будет там; э-эх, будет там.
В воскресенье в 7 часов 10 минут прибываем в Пензу. Больше нет сегодня поезда. Я гуляю вместе с тепличанами по пензенским улицам… Пенза им не нравится: деревянные домишки, деревянные тротуары, болото по самые уши. Умань — говорят они — куда лучше. Только и того, что каждая частная лавочка тут имеет табличку с надписью «частная торговля». Все лавки сегодня закрыты. На базаре только шерстяные платки.
Янкелю совсем не нравятся пензенские кони. Вон у той, карой, «передние ноги — к черту». Это признак того, что у нее слабая грудь. Эта кобыла слишком тяжелая, а этот жеребец слишком резвый… Лучшие кони — вот теперь он видит — таки нигде, только в теплицком сельсовете, хоть стоят они всего не больше 120 рублей.
Симха расспрашивает, какие мельницы работают в Пензе. Он усмехается, когда кто-то говорит ему, что он легко может «устроиться» на мельнице. Нет, боже упаси! Так он себе говорит. В Пензе он ни за что на свете не останется. Ведь он едет в Биро-Биджан. Зачем ему Пенза?
Хаим Пустыльник — никуда ни на шаг. Его ничего не интересует. Хоть что там будет — ему все равно. Пусть он только приедет в Биро-Биджан, тогда уже он будет знать, что делать. Пусть его только оставят в покое.
— У нас в Биро-Биджане… видно будет, что делать, — говорит всем Хаим Пустыльник.
Пришло же ему в голову, «перводнику», в Ряжске пересаживаться.
Цодек Штупер в растерянности. Он стоит в новом брезентовом костюме, который ему выдал Киевский Озет, перед проводником, ухватив его за грудки, и трясет его прямо в проходе вагона.
Т-ты р-разве перводник? Т-ты… ты. да ничего. Люди тут сидят, так я не хочу говорить. А то я бы тебе сказал.
Проводник съежился. Может, от Цодековой тряски, а может, чтоб не застревать в проходе. Он тихо, но с чувством, горячо убеждал, что в Ряжске следует пересесть. Он еще повторил, что в Ряжске надо пересесть. Таки из тех мотивов, что кто хочет ехать из Киева в Биро-Биджан, тот должен в Ряжске пересаживаться.
— Т-так ты го-говоришь? — уже отпустив проводника, Цодек Штупер, очевидно, под впечатлением «мотивов». Птичье подвижное лицо свое он сменил с готового заклевать того на безразличное. И, как птица длинным клювом, сначала бил в одну точку, потом так же долго в другую. — Ну, а парни? А п-парней мы оставили. Л-лучших па-парней остав-вили. Парней — один к одному — оставили. А особенно, лу-лу-лучшие вещи оставили. Все хорошие вещи. Са-са-самые д-дорогие вещи там с ними остались. Та-таких вещей нельзя оставлять. Те парни все ж таки мальчишки. Ш-ш-швейная м-м-ашинка со всеми хорошими вещами осталась. П-понимаешь? Вы понимаете?
Цодек в новом брезентовом костюме своем вертелся во все стороны, заглядывал каждому в глаза, каждому что-нибудь говорил. И кто чужой проходил — тот останавливался, ждал, чтоб Цодек немного отошел в сторону и освободил узкий проход, или смотрел на «пылкого гражданина в спецкостюме».
Немного погодя Цодек Штупер подсел к Шмулю-сквирянину и начал ему повторять все сказанное утром. Шмуль сквирский слегка качал своей большой головой и иногда добавлял:
— Да, да, да.
Однако Цодек Штупер не был уверен, выслушает ли его Шмуэль. Когда Шмуэль поддакивает головой, он тогда смотрит на часы и что-то про себя считает.
— По-понимаешь, Шмуэль, им-м-менно те парни, те главные остались. Лу-лу-лучшие ве-вещи остались. Ско-сколько мы едем, а о-они не догоняют нас. Или я знаю? Так себе. Е-едется вместе. Бо-большой коллектив… — и вдруг раздраженно выкрикнул: — Смо-смотри, чего ты смотришь на часы?
Шмуэль цокнул языком и значительно пошевелил пальцами:
— Ты не понимаешь, братец? Тут особый интерес. — Шмуэль начал постепенно рассказывать свою историю и заглушил ею Цодекову; сначала тихо, а когда начали подходить новые слушатели — громче.
Уже несколько станций проехали, а Шмуэль все еще испытывает свои часы, настоящие «загряничные» часы. А они опаздывают, а они опаздывают, а ведь часы эти только что из рук часовщика.
Перед выездом Шмуэль зашел к Леве Кривому, часовщику (это такой часовщик, что к нему в Сквир едут отовсюду ремонтировать часы), и попросил его, чтобы тот посмотрел и почистил его мозеровские часики. Это не шутка, Шмуэль едет в Биро-Биджан. Там не только нет часовщика, а даже не знают, что такое часы.
Шмуэль — значительная персона в своем местечке. Все время он был сторонником большевиков и их власти. Вот эта метка на голове от «белой» пули, которая попала в его череп; вошла внутрь, перемешала все мозги и нервы, а потом вышла снизу, около шеи. От этого теперь часто шумит у него в голове.
Когда в Сквире организовался местечковый совет, то Шмуэль был там отчасти за секретаря, отчасти за курьера. Потом он «замарался» из-за нескольких пудов хлеба, которые ему не следовало покупать. А последнее время он столярничал, а когда и плотником был, — как кустарь.
