Читаем Биро-Биджан онлайн бесплатно
«Прохлаждаясь», одна гольдка с широким лицом рассказала мне, что хоть у них в селе комсомольцев и нет, но она про них кое-что слышала. Газет никто не читает, кроме председателя сельсовета. Она тоже не читает. Трехлетку она уже давно закончила, уже давно и забыла все. Лазаревцам некогда браться за писанину. Очень много работы. Но работать не хочется. Вот накорми только восемь коров, да тринадцать свиней, да мелкую живность, да лошадей. Травы довольно — пусть сами идут и ищут себе. А что, разве не так? Нет, только так.
Кроме гармони, она знает еще много инструментов. Она их сама никогда не видела. Но другие девчата, что были в Хабаровске, видели. Они видели пианино — такой большой, большой инструмент, — и еще кое-что видели.
Девушка стояла напротив меня, держала меня за руки и не давала мне и слова вымолвить.
Она очень любит радио. Она про это слышала. Так говорят, что оно само говорит. Как вот граммофон. А граммофон она уже сама видела в селе.
Про электричество она тоже знает. В Хабаровске оно есть. Во Владивостоке тоже. Потому что Владивосток — это самый большой город на целом свете. Сама она не видела, но знает наверняка. Большего города она в целом свете не знает.
Слышала ли она о приезде евреев в этот район? Конечно, слышала. Говорят, что они привезут сюда кино, театры и комсомольцев. Ах, если бы привезли. Она бы первая стала комсомолкой и пошла бы в кино…
Ее зовут Марусей, и она очень любит играть, петь и танцевать. Если хочу, могу прийти завтра вечером после работы, она мне споет песни. Сейчас у нее болит голова. Ух, как болит! Сейчас она не может петь, но в другой раз она мне все покажет. К «подгорному» вальсу и «коробочке» подходят все хорошие и длинные песни.
Как, я уже завтра еду? Жаль. Расскажите что-нибудь. Она бы так хотела знать много чего. Она все хочет знать. Может, я хочу пойти с нею погулять.
— Пойдем погуляем, если гуранка просит, должен идти.
…Нашими шагами мы разбудили коров, которые стоят и лежат посреди улицы и дремлют. Напротив нас на горизонте чернота вылиняла, побледнела, посинела. Темный дым далекого огня перемешался с фиалковым и раскидал по горизонту синие пятна. У Маруси широкое круглое лицо, как у гольдки, уставшее от ночи.
Маруся очень любит слушать рассказы. А когда ей какой-то нравится, она придвигается поближе. Дышит в ухо и греет бок.
Когда мы вернулись, у Кузьмихи уже было потише. Казаки лежали разбросанные тут и там и храпели. Кто еще кое-как держался на ногах, тот шел домой. Девичьи голоса уже не звенели. Они были приглушены и только будили сонных коров посреди улицы.
Я поспешил к старому, к Зёмину. Вот сейчас мы поедем с инструктором осматривать участки. И чего я спешу? Она, Маруся, мне споет что-нибудь. Или лучше так: сейчас я пойду, а вечером чтобы пришел. Она мне обязательно споет. Да еще что-то она мне должна сказать.
— Гляди же, непременно приходи…
… Теперь мы едем в «Бомбу», сельцо, которое находится в двенадцати верстах от Бирского опытного поля. Недалеко, на большой территории поселились Прилукская и Глуховская коммуны. Ничего, пусть пробежится немножко эта «гнедая», черт ее не возьмет. Ничего ей не будет, если сделает эти 12–15 верст за два часа.
Как все биро-биджанские лошади, артачится и гнедая: встанет посреди дороги и ни шагу с места. Или внезапно стукнет ей в голову встать на дыбы рядом с телегой и брыкаться, как сумасшедшей. Лейбиш говорит, что она «нервная». Её когда-то ударили ногой в морду, вот она и стала нервной. А ведь она не кобыла, а бриллиант. Из наихудшей беды вытянет. Там, где двое не откусят, она проглотит и не поперхнется.
Каждый раз, когда гнедая останавливается, Лейбиш соскакивает с телеги, обнимает ее теплую шею и, прикладывая свою голову, трется небритой щекой:
— Ша, Машка, ша, Машуня, ты же самая любимая. Ты бриллиант.
Маша испуганно дергает головой, но потом успокаивается. Начинает моргать глазами и прислушивается к нежностям Лейбиша.
— А что ж, как же не уметь? — Оправдывается Лейбиш и осматривает телегу. — Зачем же я два с половиной года протаскался с красными. Хоть ему повредили ногу, но зато уже всякая лошадь слушает его, Лейбиша из Прилук.
Лейбиш бросает еще несколько взглядов на кобылу и, довольный, садится на телегу. Кобыла бежит рысью, телега подскакивает, разбрасывает солому, переворачивает в животе кишки.
Ципа не может выдержать тряску. Она таки полная, да только «нехорошо запакована», поэтому у нее трясется в «чемайдане». Пусть Лейбиш даст ей свой пиджак подстелить, она ляжет: лежа не так трясет. Но все время Ципа не будет лежать вот так. Она не увидит «Бомбу» — эту роскошную кучерявую «красавицу-сопку». Пусть Лейбиш её разбудит возле горы:
— Слышишь, Лейбиш, только не твоими жлобскими ногами.
Ципа уже лежит на телеге. Так тоже изрядно потряхивает. Она переворачивается на бок, устраивается и лежит. Когда Лейбиш возле горы будит её, она поднимает крик:
— Отстань от меня, Лейбка. Не мешай. Нечего, я уже слышала. Вот у него нрав, у Лейбиша: всегда пристает.
