Читаем Сигареты онлайн бесплатно
Когда, широко улыбаясь от гордости, Льюис спустился – обнаружил, что компания разбегается. Два или три мальчишки, к кому он обратился, ответили нервно и немногословно, после чего торопливо закрутили педали прочь. Он явно поразил воображение; его не беспокоило, чем именно, покуда в почтовый ящик Льюисонам не бросили анонимный стишок. Для Льюиса лето кончилось. Ни один мальчишка теперь не осмеливался прослыть его другом. Льюис чувствовал, что его жестоко третировали. Он же всего-навсего хотел произвести впечатление на остальных. Преуспев в этом, надеялся (в этом он уже едва признавался сам себе) предложить своим друзьям-почитателям скрепить их новое товарищество тем, что они вместе помастурбируют. Вдохновило его именно это полутайное, отнюдь не компанейское желание. Оно не заслуживало остракизма.
Узнав о летучих мышах, Луиза сказала себе, что автор стишка не так уж и ошибся: если Льюис и не безумен, то его уж точно, кажется, можно официально признать странным. Он ее напугал тем, что сделал, не меньше, чем тем, что сделал это в полнейшей секретности. Если не считать позаимствованной корзинки, никаких намеков на свое предприятие он ей не предоставил. Она не могла его утешить – не знала, что́ он может натворить в ответ. Превыше прочего она жаждала восстановить его доверие.
Льюис дал ей возможность для этого, не успело лето завершиться. Однажды утром он один отправился в городок (ему это запрещали) и вернулся с фуляром от «Эрмес»[88] ей в подарок. С подозрением Луиза спросила, где он нашел на это деньги. Льюис несколько раз солгал, всякий раз – прозрачно. Почти что с облегчением вынужден он был признать, что шарфик украл.
Луиза вышла из себя. Для человека с ее воспитанием воровство в магазине было первым шагом по скользкой дорожке к вооруженному ограблению и зверскому убийству тесаком. Она закатила Льюису сильную пощечину – впервые в жизни. Тот заорал:
– Я это сделал для
Она вышла за ним на улицу, где он прятался меж двух пышных кустов калины. Пощечина возымела действие. Он рухнул ей в объятия, всхлипывая:
– Прости меня, прости. – Если бы воровство Льюиса так ее не потрясло, Луиза б тоже заплакала. Она обнимала его столько, сколько он ей позволил. Дважды обошли они вместе вокруг дома, ее руки у него на плечах. Она объяснила, что должна вернуть шарфик на место. Пока будет смотреть другие, этот всунет между ними, сделает вид, будто выбрала его, и за него заплатит; только тогда она и сможет оставить его подарок у себя. Она заставила Льюиса дать ей слово, что он никогда больше не будет воровать, а если что-нибудь украдет – сразу же ей об этом скажет. Про Оуэна даже не заикалась.
Так вот Льюис и впутал мать в первую из множества своих краж, превратив ее в своего союзника против Оуэна, против мира – как уважаемого, так и враждебного, – против собственных поползновений. Ее вовлеченность позволяла ему красть со смаком. Он знал, что, случись худшее, от последствий пострадает она. Иногда худшее и случалось; и всякий раз, когда его ловили, Луиза исправно появлялась умилостивить владельца магазина, или управляющего торговым залом, или полицейского. Ни мать, ни сын ни разу не признавались себе в том, что после этих драм они бывали вместе счастливее всего.
Воровство дало Льюису еще одно преимущество: собственность. Он понял, что, грозясь украсть дорогостоящую вещь, может – как только убедит мать, что вожделеет ее, – заставить Луизу дать ему достаточно денег, чтобы эту вещь купить. (Иногда он ту вещь все равно крал.) Лучше всего его шантажу отвечали предметы культуры вроде книг и пластинок классической музыки, и Льюис собрал библиотеку и фонотеку замечательные для его лет. Сам по себе он раздобыл – среди прочего – двести десять упаковок жевательной резинки, сто шестьдесят девять «Тутси-роллов»[89], девяносто восемь бананов, апельсинов и яблок, семьдесят шесть авторучек и карандашей, восемнадцать галстуков, семь пузырьков французских духов (хотя три из них были открытыми пробниками) и пять шестериков пива. Среди величайших его неудач были цилиндр у «Триплера»[90] и многофункциональный набор электроинструментов в «Сиэрзе»[91]; победы, которыми он больше всего гордился, включали парадную шпагу, стибренную из-под недоброжелательного призора ростовщика на Третьей авеню, и первое издание «Мадам Бовари», которое он двадцать мучительных минут медленно перемещал из глубин «Брентано»[92] со стеллажа на стеллаж, покуда, уже достигнув тротуара Пятой авеню, не совершил с нею четырехквартальный рывок в безвестность.
