Читаем Сигареты онлайн бесплатно
Элизабет сказала:
– Тем больше причин нам помочь, миссис Куилти. Я никогда не беседовала о вас с миссис Прюэлл, но уверена, у нее не найдется ничего, кроме похвал, а Фредерик Стоктон рекомендовал вас в самых пылких выражениях…
– Трудные нынче у нас времена, вот что я скажу, – перебила ее миссис Куилти. – Тяжело деньги даются, раз уж правительство все их себе налогами забирает, даже чтоб дом поддерживать в порядке, надо людям начинать городские ставки платить, а в конечном счете никакого уважения не осталось, молодежь уже совсем не уважает, вообще никакого уважения – к людям моего возраста, раньше-то, бывало, молодые люди шляпы приподымали, а нынче повезет, если хотя б кивнут. – Пауз миссис Куилти почти не делала. – Восемнадцать пятьдесят в неделю, плата вперед, будьте любезны.
Элизабет заставила Оливера испробовать комнату немедля. Колебания его остались в прошлом.
Он у нее спросил:
– Кто такой Фредерик Стоктон?
– Его твой отец должен знать. У него была договоренность с миссис Куилти. Еще он знакомил ее с другими господами. Отсюда и праведное негодование. Она вполне себе артисткой была, похоже. Так и расплатилась за дом. Тебе не следует спускать ей с рук.
– Если она когда-нибудь сообщит моей матери…
– Ей твоя мать до лампочки. Она знает только, что тебе нет.
– Так что ж она тогда беспокоилась?
– Показать, кто тут главный. Ты слишком уязвим, дорогуша. Послушай: хочешь – будь удобен другим, а хочешь – пусть
– Ладно. – Оливер задумался. – Даже моя мать?
Элизабет улыбнулась.
– Понимаю, о чем ты… Она до сих пор следит, когда ты приходишь и уходишь?
– Нет. Но много обо мне думает.
– Немудрено. Она же мать.
– Я уже больше не знаю, что
– Ты бы хотел меня своей матерью?
– Еще как хотел бы.
– Дудки, детка. – Она вонзила три ногтя ему в промежность. – Любить тебя по-матерински? Даже миссис Куилти ума хватает.
Оливер покраснел.
– Любить? – Элизабет звучно чмокнула его. Взяла в плен локтями и коленями.
– Эй! – возмутился он. – Мне, что ли, полагается тебя любить?
– А что, думаешь, здесь происходит?
– Ничего я не думаю. Не знаю. Я потрясно провожу время. Вот это я люблю…
Элизабет позволила ему самому переползти к следующему вопросу, который он задал чуть ли не пискляво:
– Ты меня любишь?
Нелепо вздев брови, Элизабет ответила:
– «Ненаю. Потрясно провожу время…» Балбес. – Она облизнула ему губы.
К Элизабет Оливер питал восторженное любопытство, точнее – к тому, что́ она сделает дальше, и не только в постели.
В колледже он «писал»; теперь он сочинял ей стихи. Они украдкой втискивались между эротическим и непристойным. Она медленно прочитывала каждое ему вслух, отчего он ежился, просила еще.
В конце третьей недели июля Оливер получил письмо от Луизы, подруги, которая и познакомила их в самом начале. Та цитировала Элизабет, писавшую о нем: «Мой Оливер! Такой элегантный, такой сметливый, и что с того? Для этого существуют доверительные фонды. Есть в нем что-то еще, способное искупить алчность его предков и омерзительную дороговизну его образования: талант уносить ноги. Он только что сочинил сонет о моей филейной части, и тот до того хорош, что я клянусь (а) его опубликовать и (б) каждый день езжу на лошади, чтобы сонет по-прежнему соответствовал действительности…» Читая это, Оливер твердил себе нечто вроде: она думает, следовательно, я существую.
Замечания Элизабет также ввергли его в смятенье. Неужто нет в нем иной ценности, кроме как будущего писателя? Придется ль ему смотать удочки? Оливеру нравились его удобства. И, что еще непосредственнее, его тошнило от мысли: окажись его стихи опубликованы, их могут прочесть его мать и отец, – страх нелепый и при этом настоящий.
Как-то днем в середине августа Элизабет предложила поехать порыбачить в озере Люзёрн.
– Терпеть не могу рыбалку.
– Хотя бы выяснишь, как оно бы могло быть. – У Оливера зародилось подозренье, что она имела в виду: его отец вываживает мушкой форель в зловещей листве.
– Что мы ловим? – спросил он, отталкивая ялик от берега.
– Кто ж знает. Умеренноротого окуня?
Гребли по очереди. Дважды вытаскивал Оливер круглоглазых, грубочешуйных окуньков, некоторое время плескавшихся в металлическом ведре. Посреди озера Элизабет сложила весла.
День стоял серый и безмятежный. Они лежали на дне лодки. Оливер устроился головой на обитой мягким банке в корме, Элизабет примостилась у него под боком, щека в изгибе его плеча, одна рука – у него под расстегнутой рубашкой. О медленно вращавшуюся лодку с переменной резвостью шлепала вода.
Он наблюдал за медленными кругами лодки, за тем, как перед мягким шлепком в борт собираются маленькие волны. По-над озером от заросших тростником берегов тянуло мульчей. Вода и сопки подрагивали в рассеянном сером свете. Жизнь как будто завершилась, а ему снилось воспоминанье. Он не мог сказать, каково ему. Чувства его превратились в повторения волн – и серости, которая почти не менялась под ярким низким небом.
