Читаем Парторг онлайн бесплатно
То есть можно устроиться на любое место в собес, а это мне очень несложно, оформить всё что можно и просто жить довольно-таки безбедно. Спокойная, размеренная жизнь советского чиновника с приличными служебными перспективами.
И это при том, что я вдобавок ко всему очень завидный и перспективный жених. Это мне известно абсолютно точно, половина женского персонала, находящегося в незамужнем статусе и более-менее подходящая мне по возрасту, готова хоть сейчас бежать в ЗАГС впереди паровоза. Я вижу эти взгляды, слышу эти вздохи, чувствую это внимание.
Но как раз вот этот вариант своего устройства в жизни я совершенно не рассматриваю. Несмотря на свое сиротство и детдомовский опыт жизни, а может быть, и наоборот, благодаря им, так как у меня обостренное восприятие этих вопросов, передо мной были примеры отношений мужчины и женщины, достойные подражания. Я видел настоящую любовь, видел, как люди живут друг для друга.
Поэтому я хочу любить свою будущую жену, быть, в свою очередь, любимым, чтобы всегда быть одним целым, в радости и в горе. А пока ничего подобного у меня в жизни еще не было.
В любом случае мое будущее не очень-то и печальное, есть неплохие перспективы и возможности. Многие бы позавидовали такому положению.
Всё это мне подробно, в деталях и с примерами, объяснил специально пришедший про мою душу инспектор по инвалидам войны райсобеса, который закреплен за нашим госпиталем. Он был старше меня лет на десять, еще довоенный кадровый офицер, но под Москвой, как и я, потерял ногу, подорвался на мине, и в конечном итоге устроился работать в райсобес. Говорил он обстоятельно, медленно, явно любил свою работу и знал все тонкости бюрократической машины.
Сразу после ужина, когда в палате уже зажгли свет и за окнами опустилась мартовская темнота, ко мне пришел комиссар, радостный и веселый, с большим пакетом закуски и бутылкой коньяка.
— Пришел, как и обещал, — объявил он, входя в палату с широкой улыбкой, почти сияя. — Я теперь гражданский человек. Свободен, как птица. Так что давай, Георгий, перестраивайся на гражданский лад.
Виктор Семенович сходил в столовую, принес тарелки, стаканы и столовые приборы. Отделение у нас было офицерское, поэтому были вилки и столовые ножи, остатки былой довоенной роскоши одного из корпусов областной больницы.
Довоенных сотрудников в госпитале почти не осталось, вернее, их почти не видно в общей массе военных врачей и медсестер. Но сегодня, когда ближе к обеду уже официально было объявлено о предстоящей реорганизации отделения, вдруг оказалось, что почти половина персонала еще из той довоенной жизни и они словно появились как из-под земли, которые плакали от радости, смеялись, а некоторые начали обниматься от счастья, когда сестра-хозяйка распорядилась, и санитарки начали выкладывать на столы вилки и столовые ножи.
Я сначала не понял, почему они так радуются при виде каких-то вилок, но потом меня осенило, и мне стал понятен глубинный смысл происходящего.
Старый довоенный персонал радуется не виду вилок и столовых ножей, а тому, почему они опять появились на столах. Ведь это произошло по одной простой причине: снизилась потребность в хирургических койках, или, возможно, их теперь столько, что появилась возможность заниматься грамотным восстановлением раненых защитников Советской Родины. Значит, фронт отодвинулся. Значит, побеждаем. Значит, самое страшное позади.
Виктор Семенович аккуратно порезал хлеб, потом соленое запашистое сало, толстые ломти которого положил на хлеб, а сверху кольца свежего репчатого лука. Простая, незатейливая закуска, но какая вкусная после госпитальной пищи.
Разлив в стаканы грамм по сто коньяка, сразу же запахло яблоками и дубом, он встал и произнес тост, который больше полутора лет чаще всего звучит на просторах нашей Родины:
— За Победу! За нашу Победу, которая обязательно будет!
Мы выпили молча, и я почувствовал, как теплая жидкость растекается по груди, согревает изнутри, разливается по венам.
Напряжение, в котором наверняка несколько месяцев находился теперь уже бывший комиссар госпиталя, похоже спало, и он, убеленный сединами пятидесятилетний человек, начал рассказывать мне кое-что о своей непростой жизни.
— Врачом я, Георгий, успел стать еще до революции, — начал он задумчиво, глядя куда-то в сторону окна, в темноту за стеклом. — Учился в Москве, в университете. И даже в полевом лазарете послужить царю-батюшке успел, в Первую мировую. Видел много крови тогда, очень много.
Он помолчал, отрезая себе кусок хлеба с салом, жуя медленно, вспоминая.
— В дни Октябрьского вооруженного восстания в Москве стал большевиком и почти сразу же пошел добровольцем в молодую Красную Армию. Тогда казалось, что мы строим новый мир, справедливый мир.
Он помолчал, вероятно вспоминая былое.
— В восемнадцатом году, во время обороны Царицына, переквалифицировался и стал командиром Красной Армии. Потом была Первая Конная, в рядах которой и закончил свою первую военную карьеру. Буденный, Ворошилов, Сталин. Всех знал лично, со всеми работал.
