Читаем Одержимый онлайн бесплатно

— Моя голубка, ты мое окно на Небеса, — выдохнул наш ангел, медленно толкаясь бедрами. — «Я изолью на вас благословение до избытка» ³.

Но Генрих остановил его одним лишь взглядом, когда вынул пальцы и прижался ко мне головкой своего члена.

— Ты желаешь этого, Катарина?

Я кивнула, откидываясь назад, чтобы поцеловать его.

— Да, я желаю этого. Я желаю всего.

Он ухмыльнулся.

— Тогда ты получишь все.

Один жесткий, короткий толчок, и он вошел в меня; мои ногти впились в его и ангельскую плоть.

— Мы держим тебя.

Так было всегда. Генрих двигался медленно, заполняя меня дюйм за мучительным дюймом. Моя грудь тяжело вздымалась, и все наши вдохи синхронизировались, пока мы сливались воедино, наши сердца бились как одно. Удерживая меня между собой, они оба начали двигаться, плоть и звездный свет смешивались внутри меня, словно какое-то первозданное слияние.

Я выдыхала их имена, снова и снова — гимн в этом древнем месте, поднимающийся в воздух.

Остался только их жар. Я перестала думать. Думать было больше не о чем. Было только это, только сейчас, только они двое и то место, где они сходились внутри меня.

— Моя голубка. — Ангел издал звук о мою кожу, который отозвался глубоко в моей груди.

— Катарина. — Генрих произнес мое имя один раз, всего один раз, и то, как он это сказал, полностью лишило меня рассудка.

А затем не осталось ничего, кроме экстаза.

Зародившись в груди — то же самое тепло, что я чувствовала раньше, — но на этот раз оно не растекалось медленно. Оно прорвалось сквозь меня, неистовое в месте покоя. Это было крушение башен и расступление моря. Оно было безграничным за пределами понимания, и все же каким-то образом умещалось внутри меня.

Я выгнулась навстречу ему и не смогла бы сказать, к кому из них я тянусь, потому что в этот момент не было никаких различий. Мы не были тремя отдельными сущностями. Мы были одной душой в трех телах, одним светом, рассыпающимся на бесконечное множество цветов.

Сначала оно пришло от нашего ангела, из того места в его сердцевине, которого падение никогда не касалось, которое ничто никогда не могло погасить, как бы долго ни длилась тьма. Оно хлынуло из него в нас, протекая через Генриха рядом со мной; все его тело напряглось, когда его пальцы впились в мягкую плоть моих бедер.

А затем оно пришло и от меня.

Я видела это сквозь закрытые веки, когда мой разум ослепительно вспыхнул от удовольствия, пульсируя и накатывая на них волнами, пока их обожание стекало по моим ногам.

Над нами полыхало дерево, и мы рухнули под ним.

Руки Генриха обвили меня, его голова покоилась на моей груди, пока мои пальцы танцевали по резким линиям его носа.

Наш ангел лежал на спине рядом с нами, его рука очерчивала изгиб моего живота и линии плеч Генриха. Его крылья были сложены под ним, и он смотрел сквозь крону с выражением, которого я не понимала. Но оно было умиротворенным, словно он очень давно не отдыхал, а теперь отдыхает.

Окруженная ими обоими, я кое-что поняла.

Мой ангел любил меня так, как хищник любит свою избранную добычу. С отчаянием, с потребностью, которая была фундаментальна для самого его существования. Он любил те части меня, которые были сложными, острыми и опасными, те части, которые другие люди просили меня прятать. Он ни разу не просил меня стать меньше. Он хотел всего этого — голода, ярости и грубых, необработанных краев — и у его желания не было предела и извинений.

Любовь Генриха была другой. Это было то, что стоит между тобой и холодом, надежное, теплое и абсолютно безусловное. Он верил в мою доброту тогда, когда я сама в нее не верила; он видел очертания того, кем я становлюсь, и тихо оберегал это, ничего не прося, просто оставаясь рядом. Его преданность была самого древнего толка — того, что не требует взаимности.

Между ними я была всем тем, чем всегда была и чем мне никогда не позволяли быть одновременно: желанная за свою дикость, лелеемая за свою мягкость. Охваченная так всецело, что впервые в жизни я не чувствовала необходимости выбирать, какая из них правильная.

Я купалась в их совершенно разных видах преданности, любви. Я могла бы остаться в этом навсегда.

Мой ангел знал это. Возможно, именно поэтому он попросил:

— Останьтесь. — Его голос теперь был тише, лишенный своего громового раската. — Вы оба. Останьтесь здесь со мной. Этот сад — ваш. Он всегда был вашим. Там нет ничего, чего не могло бы дать вам это место.

Я отвела от него взгляд и встретилась глазами с Генрихом. Я увидела это на его лице еще до того, как кто-либо из нас произнес хоть слово; то же самое, что я чувствовала в собственной груди, уверенное и немного печальное.

Это было желание. Желание невыносимого дискомфорта неизвестности. Понимание того, что кем бы мы ни были, для чего бы ни были созданы, это требовало трения реального мира — его трудностей, его уродства и его великолепной неопределенности.

Потому что ты не можешь стать тем, кем тебе суждено быть, в месте, где ничто не может причинить тебе боль.

Генрих понимал это так же хорошо, как и я. Наша любовь расцвела во тьме, поэтому нам не нужен был свет сада. Нам нужны были только мы сами.