Читаем Одержимый онлайн бесплатно

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Просьба не использовать русифицированные обложки в таких социальных сетях как: Инстаграм, ТикТок, Пинтерест и другие.

Автор: Ава Торн

Название: «Одержимый»

Серия: Дочь Пифониссы (2)

Перевод: Юлия

Редакция и Вычитка: Mary

Обложка: Юлия

Переведено для канала в ТГ: https://t.me/dreamteambooks

18+ (в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера) Любое копирование без ссылки на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Предупреждение о содержании

Эта книга содержит материалы, которые некоторые читатели могут счесть тревожными или неприятными. Пожалуйста, читайте на своё усмотрение.

— Откровенный сексуальный контент

— Дубкон / сомнительное согласие

— Кровавые игры

— Элементы хоррора / описания обгоревших человеческих тел

— Смерть в огне

— Кошмары

— ПТСР

— Попытка сексуального насилия над главной героиней — не со стороны главного героя, сцена прерывается

— Упоминание подразумеваемого сексуального насилия над несовершеннолетней со стороны супруга

— Использование трав как абортивных средств для прерывания беременности

— Пытки

— Токсичная динамика отношений / одержимость

— Смерть животного на ферме

— Ненадлежащее использование католической религиозной лексики и артефактов

— Неправомерное поведение со стороны религиозных властей

Примечание автора

Действие этой книги происходит во времена Бамбергских процессов над ведьмами — одних из крупнейших известных судебных процессов над ведьмами в период Нового времени. Считается, что в 1626–1632 годах было казнено более 900 человек.¹

При работе над этой книгой я уделила, возможно, даже слишком много внимания сохранению исторической достоверности эпохи, включая некоторые имена реальных участников этих процессов. Однако книга не претендует на точное изображение исторических событий. Это альтернативная история. Пожалуйста, не воспринимайте её как источник достоверных фактов.

Католической церкви — спасибо за травмы, но надо признать: вы сделали это с потрясающей символикой и безупречным стилем.

Пролог

Катарина

Злые, узловатые пальцы сжимали мое лицо, пока я смотрела, как горит мать. Огонь только-только лизнул подол ее платья, но лицо уже исказилось от страха. Пот прилепил золотистые волосы ко лбу и пропитал тонкую ткань сорочки, пока она билась в путах.

Я хотела закрыть глаза, но даже когда я это сделала, свет пламени продолжал алеть сквозь веки. Ничто не могло заглушить крики.

Крики толпы.

Ее крики.

Ведьма. Ведьма. Ведьма.

Толпа скандировала в один голос, одним ртом, с бездонной жаждой страданий. Я порывалась броситься к ней, но эти ужасные руки крепко держали меня. Я приросла к булыжникам так же надежно, как она была привязана к столбу.

Я закричала, и мой голос влился в жуткий хор на городской площади Бамберга, но тут мне в рот засунули палец, заставив подавиться криком. Языки пламени ползли по ее ногам, и издали это казалось почти нежным. Сначала почернела сорочка, и я увидела тот миг, когда огонь добрался до плоти. Кожа пошла волдырями и лопнула, слезая, словно кожура перезревшего на солнце фрукта. Жир под ней начал плавиться, стекая желтыми ручейками, которые шипели и плевались, встречаясь с голодным пламенем.

Вонь ударила мне в нос вместе с дымом. Дым — я молилась, чтобы дыма было больше, чтобы он задушил ее, чтобы избавил от боли. Я молилась о ее смерти, чтобы все это наконец закончилось.

Ты молилась об этом. Это твоя вина.

Огонь добрался до ее живота, и что-то внутри разорвалось. Я услышала это — мокрый, омерзительный звук за ревом пламени. Теперь ее сорочка сгорела дотла, белый блеск ребер проступал сквозь обугленные мышцы, раскрываясь, словно цветок, распускающийся в адском пламени.

Она посмотрела на меня.

Сквозь дым, мерцающий жар и агонию, которая, должно быть, не поддавалась осмыслению, она нашла мое лицо в толпе и посмотрела на меня. Ее губы шевельнулись, складываясь в слова, которые огонь проглотил прежде, чем они успели достичь моих ушей.

Хватка на моих руках усилилась, и это были уже не руки, а веревки. Я больше не была в толпе, я была привязана к тому же столбу, пока они выносили мне приговор.

Ведьма. Ведьма. Ведьма.

Пламя поползло вверх по стопам моих ног, словно плотоядный плющ. Скандирование поднималось вместе с дымом, и я чувствовала на ветру вкус имени моей матери — Анна Мюллер, акушерка, целительница, осужденная как ведьма. Огонь добрался до моих колен, и я попыталась закричать, но горло наполнилось пеплом. Оно всегда наполнялось пеплом. Я посмотрела вниз и увидела, как моя собственная плоть чернеет и обугливается. Боль не поддавалась описанию; она воплощала в себе все те ужасы, что они сулили мне с тех пор, как забрали ее.

Десять лет я проглатывала ее смерть, и все же она всплывала в моих снах, покрывая язык воспоминаниями о том летнем утре, когда мне было тринадцать и я узнала, что любовь может сжигать дотла.

И все это было по моей вине.

Глава 1

Катарина

Бамберг, Германия, 1629 год от Рождества Христова

Я проснулась, задыхаясь, в предрассветной тьме своей тесной холодной каморки, моя сорочка насквозь промокла от пота, пахнущего гарью. Каменные стены монастыря давили на меня — осязаемые и реальные, — но я все еще чувствовала призрачный жар, лижущий мои ноги. Руки дрожали, когда я прижала их к лицу, ощупывая кожу, не сползает ли она, словно пергамент в огне.

— Всего лишь сон, — прошептала я в ладони слова молитвы, которую повторяла бессчетное количество раз. — Просто дурной сон.

Но в Бамберге сны имели власть. Сны могли стать уликой. Сны могли затянуть веревку на твоих запястьях и сложить костер под твоими ногами.

На колокольне пробило пять раз, звук раскатился над спящим городом. Скоро люди проснутся. Здешние сестры уже несколько часов были на ногах, пекли хлеб и хлопотали на кухне.

Я поднялась с узкой кровати, босыми ногами бесшумно ступая по холодному каменному полу. Я научилась скользить по этим коридорам, словно тень, сливаться с углами, опускать глаза, казаться маленькой и незаметной. Детей не должно быть видно и слышно, говорила матушка Агнес, особенно тех, чье само существование напоминает городу о его праведной жестокости.

Держись в тени. Помогай тем, кто не может помочь себе сам. Выживи.

Слова матери эхом отдавались в моей голове, как это часто бывало. Они были мне привычнее, чем ежедневные псалмы, которые мы твердили во время мессы. Ее больше не было, но я все еще чувствовала ее направляющую руку, пробираясь сквозь раннюю утреннюю мглу — всего лишь тень в мире, который предаст огню все, что излучает свет.

Мое платье висело на крючке у двери, грубая шерсть все еще слегка пахла вчерашним дождем. Я натянула его через голову, стараясь не порвать швы, которые и так расходились после моей последней починки. Мне оно досталось от кого-то из паломников, оставленное в покоях для мирян, и по правде говоря, сидело на мне не слишком ладно. Но у меня не было денег на новое, к тому же крашеная в красный шерсть пришлась мне по душе — маленькая роскошь, какой у меня никогда прежде не было. Я зашнуровала его спереди и заправила под вырез вставку, чтобы хоть как-то согреться в это зябкое апрельское утро.

Я выскользнула из своей каморки, по памяти пробираясь по темным коридорам. Десять лет я прожила в этих стенах, и камни уже знали мои шаги, отшлифованные на дорожках, по которым я ходила, выполняя свои ежедневные обязанности.

Сперва я направилась на небольшое поле за нашим каменным зданием. Оттуда уже доносилось недовольное мычание Лайбхен, единственной дойной коровы монастыря.

— Да, да, я здесь, — сказала я, поглаживая ее по боку и подставляя жестяное ведро.

В каком-то смысле Лайбхен была моим старейшим другом. Она носила своего первого теленка, когда я прибыла в монастырь в тринадцать лет, новоиспеченная сирота, от которой все еще несло дымом материнского костра. Сестры не знали, что со мной делать. Я была слишком взрослой, чтобы меня воспитывать, слишком юной, чтобы принести обеты, и несла в самой своей крови скверну колдовства. Поэтому мне поручили работу, за которую никто другой браться не хотел: чистить стойла, таскать воду и доить Лайбхен дважды в сутки, изо дня в день, так что моя спина сгорбилась и начала болеть еще до того, как я перестала расти.

— Ты спасла меня, знаешь ли, — пробормотала я ей, пока мои руки вошли в привычный ритм. — Хоть поначалу чуть не убила.

Она тихонько замычала. Через три месяца после того, как я начала ее доить, пришла коровья оспа — гнойники покрыли мои руки, из-за лихорадки я несколько дней бредила. Матушка Агнес ухаживала за мной с обычной мрачной отрешенностью, бормоча, что, возможно, Господь все-таки решил забрать дочь ведьмы. Но я выжила, покрытая шрамами, но окрепшая.

Затем, две зимы спустя, по Бамбергу прокатилась черная оспа, подобно самому гневу Господнему. Она забирала и молодых, и старых без разбора — всех, кроме меня. Я ходила среди умирающих, приносила воду и обрабатывала раны, когда священники боялись войти в монастырский лазарет, а монахини умирали одна за другой. Ни одна пустула не тронула мою кожу.

— Вот тогда-то и поползли слухи, — сказала я Лайбхен, которая вильнула хвостом — как мне хотелось верить, в знак сочувствия. — Дочь ведьмы, которую не берет болезнь. Даже сестра Маргарета стала смотреть на меня по-другому. Сестра Маргарета, которая научила меня ухаживать за больными, чьи руки были покрыты такими же шрамами, как и мои.

Молоко со звоном ударялось о стенки ведра, издавая уютный, знакомый звук. Лайбхен была уже старой, старше, чем полагалось любой дойной корове. Не меньше двенадцати лет, тогда как большинство отправляли на бойню после восьми-девяти. Ее молоко стало жидким, и с каждым сезоном его становилось все меньше. На прошлой неделе я случайно услышала, как матушка Агнес обсуждает ее участь с мясником.

— Но ты все еще здесь, не так ли, старая подруга? — я погладила ее по боку, чувствуя выпирающие кости под шкурой. — Все еще достаточно полезна, чтобы избежать ножа. Хотя и едва-едва.

Она повернула свою большую голову и посмотрела на меня, и в ее терпеливых карих глазах я увидела свое собственное будущее. Как быстро мир избавляется от женщин, переживших свою полезность.

Помогай тем, кто не может помочь себе сам.

Я наклонилась и угостила ее пригоршней овса с пажитником, который приготовила специально для нее.

— Мы будем держаться, правда? — прошептала я, прижавшись лбом к ее теплому боку. — Ты будешь давать молоко, даже если это будет всего лишь струйка. А я буду продолжать исцелять — дело, которое оставила мне мать. Мы выживем.

Ведро было наполнено лишь наполовину, когда молоко у нее иссякло. Раньше оно наполнялось до краев, и иногда требовалось второе. Но я все равно с благодарностью похлопала ее по шее.

— Каждая капля — это бунт, — сказала я ей. — Каждый день, что ты живешь, перестав приносить пользу, — это маленькая победа над миром, который измеряет нашу ценность тем, что мы можем дать: молоком, детьми… молчанием.

Я отнесла ведро в монастырь и оставила его на кухне, где в муке и поту трудились многие сестры. Одна из них без церемоний схватила ведро и принялась готовить молоко для сыра. Я выскользнула из кухни, так же бесшумно. Навстречу своему следующему поручению.

Калитка монастырского сада скрипнула на древних петлях — единственная брешь в каменных стенах, отделявших его от крытых галерей. С рассветом передо мной раскинулись растения: ряды трав и ранних овощей, за которыми я ухаживала и которые превратились в сад, достаточно плодородный, чтобы прокормить монастырь. При моем появлении поднялся ветер, и все цветы словно повернулись ко мне, окутывая привычным и утешительным ароматом.

Здесь тяжесть в груди отпускала. Почва под ногами была темной и тучной, и я знала каждый ее дюйм. Знала, где земля хорошо впитывает воду, а где задерживает влагу, где слишком рьяно разрастается мята и где ее нужно подрезать каждую весну. Это было единственное место в Бамберге, где за мной никто не наблюдал. Растениям было безразлично, чья кровь течет в моих жилах. Им было важно лишь то, чтобы я поливала их, пропалывала, разговаривала с ними ранним утром, когда все еще спали, как учила меня мать.

Говори с ними. Растения слушают, и то, что они слышат, они рассказывают пчелам. То, что знают пчелы, они передают ветру, а ветер разносит секреты всем, кто умеет слушать. Так мы молимся земле, которую Господь Бог создал для нас.

Сегодня пчелы проснулись рано. Две опустились на тыльную сторону моей ладони; их крошечные лапки перебирали по шрамам на моей руке, пока они кружились в тандеме.

— Доброе утро, есть для меня сегодня новости? — спросила я, подняв руку к лицу.

Они продолжили кружить, а затем в унисон взмыли в воздух и улетели. Но прежде чем вернуться в свой дом, они задержались на лепестках пурпурных цветов, которые росли узелками вдоль высоких стеблей, спрятанных в тени. Значит, новости на сегодня были…

Ибо в этом саду росли и другие растения, те, что прятались в тени между дозволенными травами, укрывшись за шалфеем и розмарином, где их могли заметить лишь знающие глаза.

Пурпурные цветы болотной мяты стелились вдоль северной стены, достаточно безобидные для тех, кто не знал их предназначения, и кто, возможно, даже принимал их за лаванду. У колодца буйно разрослась пижма, ее желтые пуговки ярко светились даже в полутьме. Синий стеблелист прятался под яблонями, а рута пышно разрослась в углу, куда почти никто не заходил. Я их не сажала. Они были здесь, когда я только начала свою тихую работу, словно сам сад знал, в чем нуждаются женщины Бамберга, и позаботился об этом.

Однажды, три лета назад, сестра Маргарета застала меня здесь, когда я собирала руту в предрассветные часы перед заутреней. Я замерла, уверенная, что она поднимет тревогу, что потащит меня к самому Епископу ведьм. Вместо этого она опустилась рядом со мной на влажную землю и показала, как собирать листья, не повреждая способность растения к восстановлению.

— Божье творение служит многим целям, — тихо сказала она, ее огрубевшие руки нежно касались стеблей. — И лишь о немногих из них написано в травниках, одобренных священниками.