Читаем Одержимый онлайн бесплатно
Мой взгляд уловил блеск металла. Колокольчик с ее ошейника, наполовину зарытый во взрыхленную землю. Я упала на колени и выкопала его дрожащими пальцами, латунь все еще хранила тепло дневного солнца. Или, возможно, ее шеи. Как давно они ее забрали? Пока я улыбалась в ответ виноторговцу? Пока шла домой, считая себя такой умной за то, что сэкономила монастырю несколько монет? Пока съеживалась от страха перед стариком?
— Она была старой. — Голос матушки Агнес раздался у меня за спиной, тщательно нейтральный. — Изжила свою полезность. Мясник хорошо заплатил, хватит, чтобы купить зерна на месяц.
Я не обернулась. Не могла. Если бы я посмотрела на ее практичное лицо, на ее сложенные руки, я бы могла закричать. Или того хуже, могла бы ударить ее — и тогда меня сожгли бы не за колдовство, а за нападение на невесту Христову.
— Когда? — Мой голос прозвучал хрипло.
— Сегодня днем. Все прошло быстро.
Быстро. Как будто это имело значение. Как будто десять лет верной службы можно было перечеркнуть одним взмахом клинка.
— Вот почему вы отослали меня.
— Я хотела поберечь твои чувства. Я знала, что ты была… привязана к ней.
Я рассмеялась — глухо. Когда это преподобная матушка вообще считалась с моими чувствами? Я знала правду. Она испугалась. Испугалась того, что я могла бы сделать, окажись я здесь, когда она разрушила тот хрупкий мир, который я поддерживала в монастыре на протяжении десяти лет. Не монахиня, а тень. А что происходит с тенями, когда их выводят на свет? Они сгорают.
Я потерла горящие глаза основаниями ладоней. Когда я медленно поднялась, то услышала ее резкий вдох, сопровождаемый хрипом, который появлялся у нее каждую весну во время цветения растений. Гнев, раскаленный докрасна, запылал в моей груди. Мои ногти впились в ладони, когда он захлестнул меня. Я резко повернулась к ней и увидела, как ее глаза расширились, а белки стали совершенно белыми от страха.
Слезы защипали глаза, но в ушах эхом отдавались слова матери. Подави это. Держи себя в руках. Оставайся незаметной.
Не находя выхода, гнев погнал меня вперед. Я двигалась. Я бежала, не имея определенной цели. Я позволила ярости вытекать наружу, пока мои легкие тяжело вздымались, а между ребрами пульсировала острая боль, подобная кинжалу.
Я бежала, пока не выбилась из сил, согнувшись пополам, чтобы не упасть. Подо мной были каменные ступени, ведущие в нашу часовню. У меня не было цели, но мои ноги, казалось, всегда вели меня в одно и то же место — к нему.
Часовня была пуста и темна, если не считать единственной свечи, горевшей у алтаря. Я опустилась на колени на холодный камень, суставы уже ныли, но физическая боль была лучше, чем сосущая пустота в груди.
Десять лет. Десять лет утренних доек, рассказанных шепотом секретов, ее терпеливых карих глаз, наблюдавших, как я превращаюсь из напуганного ребенка в… кем бы я ни была теперь. Она была моим единственным истинным исповедником. Я рассказывала ей о каждой своей тревоге, о каждом грехе.
И они поглотили ее, как однажды поглотят и меня.
Я услышала шаги позади себя, но не обернулась.
— Я хочу помолиться в одиночестве.
— Катарина. — Голос Генриха был мягким. — Я слышал… о корове.
Еще один горький смешок вырвался у меня. Из его уст я услышала всю нелепость ситуации.
— Корова. Да. Всего лишь корова.
Он подошел ближе, его шерстяная сутана зашуршала, когда он сел на ступеньку рядом со мной. Не нависая надо мной, не беря на себя власть. Просто… присутствуя.
— Расскажи мне о ней.
— Зачем? — Слово прозвучало резко. — Чтобы вы могли напомнить мне, что у животных нет души? Что горевать по скотине глупо?
— Нет. — Его голос оставался ровным. — Чтобы ты могла должным образом почтить ее память.
Доброта в его тоне сломала что-то во мне.
— Она была старой. Бесполезной. Ее молоко почти иссякло. Было практично… — Мой голос сорвался. — Она доверяла мне. Каждое утро на протяжении десяти лет она доверяла мне, а меня даже не было рядом, когда они…
Потому что в этом и заключалась правда. Матушка Агнес боялась того, что я могла бы сделать, окажись я там, когда пришел мясник. Боялась, что я превращусь в какую-нибудь уродливую каргу или прокляну саму землю под собой. Но на самом деле я бы просто обняла ее. Я бы дала ей понять, что в свои последние мгновения она была не одна.
Тогда хлынули слезы, горячие и полные стыда. Я плакала из-за скотины, в то время как на площади каждую неделю жгли женщин. Но Лайбхен была чем-то постоянным, безопасным так, как никто другой.
Генрих долго молчал.
— Когда мне было двенадцать, у нас был пес. Бартоломью — ужасное имя для ужасного пса. Он кусал всех, кроме меня, воровал еду, лаял на пустое место. Но каждую ночь он спал у моей кровати. Однажды он исчез. Мой отец не особо расстроился, но я пошел его искать. — Он замолчал. — Я нашел его разорванным в клочья волками. Он защищал наше небольшое стадо овец.
Тогда я посмотрела на него, его глаза блестели от воспоминаний.
