Читаем Одержимый онлайн бесплатно

Это был Генрих, мой священник, мой пастырь. В его голосе не было ничего, кроме доброты, и все же мои мысли по-прежнему устремлялись к желанию. Мысли, которые — озвучь я их вслух — прокляли бы меня так же верно, как и мои поступки в колодезном домике.

— Да, — услышала я собственный голос. — Я бы хотела исповедаться.

Мы встали одновременно. Он придержал маленькую дверцу кабинки, чтобы я вошла первой — с ним всегда были эти мелкие любезности, жесты, благодаря которым я чувствовала заботу. Я опустилась на колени в полумраке и услышала, как он устраивается по ту сторону решетки. Достаточно близко, чтобы я могла слышать его дыхание. Достаточно далеко, чтобы я не могла видеть его лицо.

Возможно, так было легче.

— Прости меня, святой отец, ибо я согрешила. — Слова слетели с губ автоматически после стольких лет практики. — Прошла одна неделя с моей последней исповеди.

— Продолжай, дитя.

Дитя. Он всегда так называл меня во время исповеди, и я ненавидела это. Ненавидела, когда меня низводили до чего-то маленького и невинного, в то время как я чувствовала себя совершенно иначе.

— Я… борюсь с желанием, — осторожно начала я. Дерево под коленями было жестким. Я сосредоточилась на этом легком дискомфорте, используя его как якорь. — Не только с греховным желанием, хотя есть и оно. Но я желаю… — Чего я желала? Жить в мире, который не ждет одного моего неверного шага, чтобы уничтожить меня? Помогать нуждающимся так, чтобы все вокруг не оборачивалось против меня? — Я желаю… — я запнулась, но затем заставила себя продолжить. — Я желаю того, на что не имею права.

По ту сторону воцарилось молчание. Затем, после глубокого вдоха:

— Что заставляет тебя думать, что у тебя нет права?

Вопрос застал меня врасплох.

— Потому что я… потому что это не мое место. Потому что именно через желания женщины и падают.

— Желать — в природе человека. Такую природу дал нам Бог, — сказал Генрих, и в его голосе прозвучала мягкость. — Это не одно и то же, что падение.

Мои руки судорожно сплелись на коленях. Тогда почему мне кажется, что я падаю с тех самых пор, как они забрали ее?

Снова пауза. Я слышала, как он пошевелился по ту сторону решетки, представила, как он наклоняется ближе.

— Скажи мне, чего ты хочешь, Катарина.

От повелительного тона в его голосе что-то сжалось внизу живота. Обычно он не разговаривал так на исповеди, но это освободило крошечную часть меня, которая ждала разрешения выпустить все, что кипело внутри.

Я подумала о парах, танцующих вокруг костров. Подумала о своем сне, до того, как он превратился в кошмар. О его руках в моих волосах, о том, как его язык встретился с моим.

— Я хочу… — Боже, помоги мне. — Я хочу… — Слова застряли в горле. — Я хочу, чтобы ко мне прикасались без стыда. Быть желанной. Хотеть самой и не чувствовать себя за это чудовищем.

— И ты считаешь, что эти желания делают тебя грешницей?

— А разве нет?

— Я думаю, — медленно произнес Генрих, — что Бог дал тебе разум, сердце и тело, и он не дает даров, от которых нужно отказываться. — Пауза. — Но, возможно, я не тот священник, которого стоит спрашивать о добродетели самоотречения.

Дрожь пробежала по моей спине. Это была опасная территория. Мы оба это знали.

— Я не знаю, как перестать хотеть, — призналась я. — И не знаю, хочу ли останавливаться. Это пылает внутри меня, и я не могу от этого избавиться.

При этих словах он усмехнулся. В этом смешке не было ни теплоты, ни веселья — он был мрачным, с примесью горечи, которой я никогда прежде не слышала.

— И это величайший из всех грехов, не так ли?

Мое сердце оборвалось, темные тени, следовавшие за мной повсюду, грозили поглотить меня целиком. Я была порочной. Я была проклята. Я зашла слишком далеко, захотела слишком многого. Мне следовало слушать мать, Церковь. Следовало оставаться маленькой, скромной — невидимой.

Я прижалась лбом к решетке, оказавшись достаточно близко, чтобы почти видеть его.

— Тогда назначьте мне епитимью, святой отец. Скажите, как мне быть хорошей.

— Какой епитимьи ты бы хотела?

— Такой, которая, по вашему мнению, должна меня… исправить. Молитв оказалось недостаточно. Мне нужно, чтобы это желание выбили из меня.

Молчание затянулось. Я слышала стук собственного сердца, слишком громкий в замкнутом пространстве. Его дыхание изменилось, участилось.

— Катарина. — Мое имя, едва громче шепота. Не дитя. Больше нет.

Я ждала, дрожа, все мое тело было напряжено от предвкушения того, какое наказание заслужило мое желание.

Затем я услышала, как он пошевелился. Дверца исповедальни открылась, и глубокий красный свет предвечернего солнца, льющийся сквозь витражи, очертил его силуэт. Он положил руку на дерево позади моей головы и наклонился. Тыльная сторона его пальцев скользнула по моей щеке, когда он произнес:

— Этого ли ты желаешь, моя голубка? Быть наказанной за свои грехи? Преобразовать эти похотливые мысли и желания через боль? — Его голос звучал иначе, чем когда-либо прежде. Ниже… и глубже.