Читаем Одержимый онлайн бесплатно
Мое сердце заколотилось, пульс бился под его пальцами, когда они скользнули ниже.
— Да, пожалуйста…
Эти длинные пальцы продолжили свой путь, соскользнули к затылку, сорвали чепец и зарылись в мои волосы. Его взгляд ни на секунду не отрывался от моего — эти темные глаза с опущенными уголками, теперь более острые, чем я помнила, казалось, пылали багровым светом угасающего дня. Его хватка стала жестче, моя голова резко запрокинулась, и у меня вырвался тихий вздох. Он прижался губами к моему уху, его голос стал хриплым от сдерживаемого напряжения.
— Святые невыносимо страдали за свою веру. Они пылали преданностью. Скажи мне, когда ты молишься, чувствуешь ли ты огонь внизу живота? Поглощает ли он тебя? Потому что покорность должна причинить боль, прежде чем даровать благодать.
— Да, святой отец. — Это же пламя горело во мне сейчас, лизало кожу, вздыбливая каждый волосок на теле в отчаянной жажде его порицания.
Он отпустил мои волосы, по спине пробежала дрожь, и его пальцы последовали за ней, пока не перехватили мои руки.
Четки тяжело свисали между моими дрожащими пальцами, каждая бусина была отполирована до блеска годами молитв.
Генрих наблюдал за этим, его рука, куда больше моей, обхватила мои ладони.
— Тебе страшно, Катарина?
— Нет. — Это прозвучало как скулеж.
— Ложь в исповедальне. — Он прицокнул языком. — Еще один грех в твою коллекцию.
Его пальцы сомкнулись на моих запястьях, прикосновение обжигало даже сквозь позднюю весеннюю прохладу, пропитавшую каменную церковь.
— Знаешь ли ты, что понимали блаженные мученики и о чем забыли мы? — Он начал обматывать четки вокруг моих запястий. Деревянные бусины впивались в кожу. — Они знали, что плоть нужно истязать, дабы освободить дух. Что боль и наслаждение — это молитвы одному и тому же Богу, просто на разных языках.
Бусины впивались все глубже с каждым витком, серебряное распятие покачивалось между моими связанными руками, как маятник. Это был не тот Генрих, которого я знала, чьи руки были мягкими и нерешительными. Этот Генрих двигался с незнакомой мне порочностью, каждый оборот четок был рассчитан так, чтобы вдавить их в хрупкие кости моих запястий.
Его дыхание обжигало мое горло, и я уловила исходивший от него иной запах. Под знакомым ароматом ладана и старых книг скрывалось темное предзнаменование — сера.
— Тебе снится огонь, потому что ты и
Четки затянулись еще туже, и я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. В этот час церковь была пуста — последний кающийся уже поплелся домой, — но в Бамберге у стен всегда были уши.
— И кто же я? — спросила я, хоть и боялась услышать ответ.
Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и в угасающем свете его лицо преобразилось. Мягкие черты ученого, которые я заучила наизусть, как-то заострились, стали хищными. Его зрачки были широко расширены вопреки свету, превращая этот взгляд в нечто… нечестивое.
— Ты та, кем была твоя мать. Та, за что ее сожгли. — Его большой палец надавил на пульс у меня на горле. — Женщина, которая отказывается преклонять колени, если только ей самой не доставляет это удовольствие.
Смех Генриха был тихим, но с нотками опасности.
— Ты помогаешь женщинам контролировать собственные жизни. Знаешь, какие травы разжигают жизнь, а какие гасят ее. Ты идешь по этому миру с силой, которую Церковь не может контролировать, и потому боится ее.
Мои связанные руки задрожали между нами.
— Ты знал. Ты всегда знал.
— Знал. — Его пальцы очертили линию моей челюсти. — Я видел, как женщины, приходившие к дверям церкви с отчаянием в глазах, уходили от твоих дверей с надеждой. Надеждой, которую ни один священник никогда не смог бы дать тем, кто оказался в их положении.
Это было его исповедью, и она повисла в воздухе между нами.
— И ты ни разу не остановил меня? Почему?
Его глаза смягчились, пусть и всего на один удар моего сердца.
— Я бы никогда так не поступил с тобой, моя голубка. — Ласковое обращение на его губах наполнилось новым смыслом. — Вопрос в том, продолжишь ли ты прятаться в тенях, или же наконец признаешь, чего жаждешь на самом деле.
Четки уже лишили мои руки чувствительности, молитвенные бусины перекрыли кровообращение, отчего в пальцах закололо. Боль была невыносимой, сосредотачивая все мое внимание на точках, где дерево впивалось в плоть, где его руки держали мои в плену.
Я хотела, чтобы его руки были повсюду на мне. В исповедальне стало душно, жар наших тел и дыхания превратил ее в самые настоящие врата Ада. Один крошечный шаг, и я бы упала и никогда не вернулась.
Это было безумие. Самоубийство в городе, где одно лишь подозрение означало смерть. Но его слова разожгли во мне то, что тлело с тех самых пор, как я впервые увидела его.
— Отпусти меня, — сказала я, проверяя.
