Читаем Недиалог онлайн бесплатно

Я говорю: а сибирская язва? ее письмами рассылали как раз. По-русски говорю зачем-то и зачем-то вслух. Охранник мигнул тетке в бусинах: она канцелярский нож под стол прибрала, – а меня до двери проводил.

Я, говорю, сама боюсь террористов, они непредсказуемы, и им за это ничего не будет. Вот это меня бесит. Он тебя взорвет, и его, может, даже не посадят. Раздражает последнее. Хватаю охранника за руку: раздражает, говорю, что события не связаны логикой, ну никакой завалящей ниткой не сшиты. Вот вы телик смотрели, когда я проходила, вы понимаете, что вообще происходит?

Обругал он меня. Псовка. Так зовется сербский мат. Материться (запишите, блеснете в компании): псо-ва-ти-сэ. Собачиться, в общем. Притом, что собак сербы обожают и почти не теряют, судя по столбам. Или столбы умершими оккупированы.

Тащусь я как-то из магазина, посвежело к вечеру, на лужайке у суда сидят две секильки. Так мой папа называл полуголых малолеток. Джинсы съехали, а сверху топы, так и сидят поясницами наружу. Копаются в клумбе. Я думала клад, ну вы понимаете. Мои ученики меня просветили про то, как и что. Но не у суда же… Вдруг одна визжит и показывает второй травинку: клевер-четырехлистник. Вторая, не будь дурой, прямо из руки – цап! – и зажевала. Пока они в волосы друг другу вцепились с той самой псовкой, я желание загадала. Не спрашивайте. Не скажу, не сбудется.

(Смотрит вокруг.)

Может, нас таких много, непонимающих, а?

(Ждет. Никто ей не отвечает.)

На пробежке на набережной прямо номера вывели кислотно-салатовым. Номера барок, значит. Дебаркадеров. 40 и стрелочка, 41 и стрелочка, 42 и стрелочка. Ни одного не пропустили, я бежала-смотрела. Радовалась, что хоть что-то понимаю. Спасибо арабам, придумавшим цифры: муж говорит, что их в Индии изобрели, а я не согласна. Арабы донесли до нас, объяснили, как пользоваться. Есть даже какая-то тема, чтобы углы считать: например, в девятке, если ее нарисовать, как в индексе, да еще хвост вывести закорючкой островерхой, будет девять углов. А ноль, я где-то читала, называют ангелом. Действительно выглядит как выход. Шагнул и затянуло в него. Так вот, бегу по набережной, барки считаю. Тут на воде и хостелы, и рестораны. Свадьбы на барках празднуют по выходным. На одной красиво вход шариками отделан и написано: «Милош и Драгана». А внутри арки из шариков проход на барку, овальный, как тот самый ноль. Темнота овальная. Ангел. Затянул он меня, прям в лосинах-олимпийке, хорошо хоть кроссовки новые и в тон. Стою у входа, там официанты снуют, скатерти белые, бокалы на столах. Оглядываюсь оттуда на набережную, а там я дальше промчала: кроссовки, лосины, хвост высокий собран, нос в профиль утиный. Правой косолаплю чуть, это в маму. Убежала…

Жених ко мне подходит, а может, шафер, цветок в петлице. Красивый, как бог, только ростом мне до плеча. Я коленками чуть присела, чтобы вровень как-то быть, не знаю, у меня муж высокий, вроде так правильнее, чтобы я на него снизу вверх смотрела. У него фотографии любимые те, где я снизу вверх смотрю. Раньше, когда знакомились, было не так. Там так не было.

Решила немой прикинуться. А как объяснить парню: кто я?

Жених/шафер бабку какую-то позвал: та глядит на меня, глядит, потом до щеки дотронулась. Плачет. Рука артритом битая. Рука в сумку полезла, оттуда кошелек, там фотография, какая-то малявка: стрижка горшком, правда есть что-то, нос похож, но ведь точно не я.

Не я.

Хотяяя.

Дайте еще раз посмотреть?

Не, ну похожа, все дети похожи, но точно не я. Мама жаловалась, что я не говорила долго, лет до четырех, думали, умственно отсталая. Папа удивлялся, что в тринадцать я не хотела из дома удрать и друзей у меня не было. Решили: интроверт. Когда за книжки засела, а потом пошла литературу преподавать – никто не удивился. Мама говорила, хорошо хоть школа элитная, а не идиотов учить. Так же она и про мужа сказала. Ну, почти.

На обратной стороне снимка: Милица, 1999.

Бабка показывает, что, мол, с неба падали бомбы. И пальцы так веером – взрыв. Жених-шафер звонит кому-то. Кричит: «Долазите брзо! Шта? Она е жива! Милица»[15]. Люди вокруг меня собираются, как те сербы у суда, паркуются прямо у моих ног в лосинах.

Доходит: разбомбили их, девчонка та пропала без вести.

Что-то я такое даже помню по телику у мамы крутилось. Она меня стригла еще… На газету сбрасывала черные колючие волосы.

Мы в тот год тоже воевали, с моими вшами, из садика притащила.

Качаю головой, мол, не я это, а они меня за стол, еды накладывают, ракии наливают в рюмки такие, чокани, с ними, говорят, пляши-танцуй – не расплескаешь.

Какой-то дядька усатый гитару достал, играет. Все смотрят, как я ем, стоит кусочек в рот сунуть, на тарелке новый.

А я, когда нервничаю, ем.

Невеста аж забыла фату пришпилить – плачет-стоит, за спинку стула моего держится. Чем-то на меня похожа. Наверное, младшая сестра той, этой, Милицы. Красивое имя, произносят как Мылыца – скорее уменьшительно-ласкательное от мыла, чем от милиции. Папа говорит, моя милиция меня бережет, сначала поймает, потом стережет.