Читаем Маргит онлайн бесплатно
Наша совместная жизнь сделалась за это время, пожалуй, еще задушевнее. Ибо, не отдавая себе в этом отчета, мы приобрели в отсутствующей девушке общий интерес, как то совершенно особенно образовавший точку соединения нашего кружка. Наши разговоры вращались вокруг писем Маргит, а так как они приходили чуть ли не через день, то в них мы имели более, чем достаточно материала, пока не успевало получиться новое и не давало нам новых тем для рассуждений и бесед. Эти письма были, впрочем, настоящие дневники в миниатюре, и Маргит просила родителей сберечь их, для того, чтоб по возвращении своем домой она могла вновь пережить по ним все чудеса, которые видела в Стокгольме. Да ей и незачем было просить об этом. Никто не вздумал бы уничтожать эти письма, заключавшие в себе всю свежесть восприятия у молодой девушки, впервые выглянувшей на Божий свет и счастливой всем тем, что она видит. Они повествовали о прогулках и экскурсиях, о театрах и концертах. Они передавали впечатления от музеев и выставок. Когда Маргит рассказывала о каком-нибудь вечере в Гранд-Отеле или об обеде на Гассель-бакене, весь тон ее письма принимал насмешливый оттенок, и я помню, как я обрадовался, когда она выказала легкую иронию в своем взгляде на молодое мужское поколение. Но, когда она говорила о своих художественных впечатлениях, она становилась серьезна, словно она заглянула в новые сферы жизни, придавшие больше блеска ее собственной.
Никогда, казалось мне, не видел я Стокгольма так, как теперь; никогда не знал я, что этот город, с которым я свыкся, как с своим родным, вмещает в себе все чудеса, встававшие предо мной из этих писем. Мне казалось, что столица приобрела совершенно новое значение, гораздо более обширное, чем я когда-либо подозревал. Какое-нибудь словечко, какой-нибудь оборот в стиле бросали луч улыбки молодой девушки на все эти местности, увеселения, на все личности, бывшие для меня старыми знакомыми, так что я прожил этот месяц
Я думаю, что и родители ее должны были испытывать нечто подобное. Ибо, очевидно было, что отсутствие Маргит не приводит их в уныние, как я ожидал того вначале. Оба они, напротив, точно помолодели. Они улыбались при каждом воспоминании, которое вызывали в них эти письма, они рассказывали о своих собственных поездках в Стокгольм в былое время, и в этот месяц они как бы переживали свою молодость. «Она веселится», говорил старик и потирал руки. Он принимал шаловливый вид, как будто собираясь сам делать глупости, когда произносил эти слова, и у всех нас было на душе такое чувство, точно мы все участвуем в празднике ее молодости. Потом мы перечитывали ее последнее письмо — нередко я читал эти письма вслух старикам, и иногда случалось, что они их не распечатывали, чтоб сообща со мной насладиться первым ароматом ее описаний — мы прерывали чтение, чтоб заметить, как хорошо она пишет, или как тонко она понимает, и думаю, что мы взаимно не знали, кто из нас троих заходит дальше в наивном восхищении нашей очаровательной девочкой.
Вот какие нас одушевляли чувства, и я помню, что лишь один единственный раз я открыл в себе нечто похожее на горечь. Это, когда юна в последнем своем письме написала: «Да, теперь все кончено. И теперь я скоро приеду домой». — «Все кончено», подумал я. «Она забыла нас, она даже не стремится свидеться с нами». «Это вполне естественно», думал я далее: «чем мы, старые люди, можем возместить ей широкий белый свет и все его великолепие?» Но в душе я ощущал какую-то громадную, жгучую пустоту, и даже последние сердечные приветы Маргит я не сумел истолковать себе иначе, как слабую попытку остаться мужественной до конца. Мне представлялось, что я вижу, как она плачет, сидя одна в своей комнате в последний вечер, плачет, быть может, пока не заснет, как несчастное дитя, очнувшееся от прекрасной грезы и снова очутившееся среди холодной действительности. Точно в лихорадке, дрожал я от озноба весь тот день, когда Маргит, как я знал, должна была вернуться. Я думал, что, может быть, теперь, когда она приедет обратно, она будет совсем другой. Я почти желал, чтоб она отложила свое возвращение, желал, чтоб мне осталось еще несколько дней той жизни, которая мне сделалась так дорога. Мне казалось, что сама она, когда я увижу ее вновь, нарушит мое счастье, отнимет у меня радость, которой я наслаждался. Я даже боялся вновь увидеться с ней, боялся, как мальчик, думающий, что кажется юным и наивным, когда разговаривает с девочкой-ровесницей, пленившей его фантазию.
Всего этого я не понимал тогда так, как это было. Я только чувствовал, что все то, чем я, казалось, долгое время обладал и чему так радовался, должно внезапно исчезнуть. Я был единственным лишним лицом в этом кружке, где случай сделал меня терпимым членом, и тысячи раз сожалел я о том, что допустил себя выйти из скорлупы, ограждавшей меня до сих пор от всякого соприкосновения с жизнью других людей.
