Читаем Маргит онлайн бесплатно
В течение всего этого лета я и не подумал воспользоваться своим правом на отпуск и уехать за границу и могу сказать, что проводил почти все время в маленькой беседке разведенного на земляной террасе сада. Я видел, как падали, блекли и умирали лепестки роз; видел, как анютины глазки и резеду сменяли душистый горошек и левкои, видел, как эти последние уступали место великолепному цветению подсолнечников, за которыми следовали астры и георгины, — видел, как исчезли и они, когда наступила первая морозная ночь, и нечему было больше радоваться, кроме яркого солнечного света, игравшего среди опадавших листьев старого вяза. Да, я помню даже тот день, когда вяз стоял обезлиственный, голый, и холод заставил нас покинуть любимый летний приют и засесть в комнатах, в старом доме.
Но для меня почти не было лишением, когда настали холодные осенние бури, и ветер с моря свистел вокруг города, загоняя нас всех под крышу. Это не было больше лишением. Это было только чередованием времен года, таким незаметным и молчаливым, что я почти не ощущал никакой перемены в нашей жизни. Что лето наступило после весны, а за летом следовала осень, и что воспоминания осени о лете застелятся зимою снежным покровом — что было в этом удивительного, когда каждый день имел свое значение, каждый час был полон содержания, мысли, часто даже радости?
Я знал теперь жизнь стариков во всех подробностях. Я знал, что она не вмещает в себе ничего, кроме множества мелких занятий, что после обеда наступали предвечерние часы с чашкой кофе и трубкой, а когда подходил самый вечер, то расставались с мыслью встретиться в радости на следующее утро. Вот и все. А затем, — маленький палисадник, множество цветов в доме, большая клетка с птицами, наполнявшими переднюю ликующими песнями. Вот вам и все. По крайней мере так думал я вначале.
Но скоро я заметил, что было нечто другое, значившее в этом доме больше, чем старые привычки, ежедневные забыты, тишина и даже память об умерших друзьях. Я не мог потом понять, как я раньше этого не заметил. Я прожил целое лето среди этих людей, не понимая, что придает спокойное сияние их жизни и накладывает свой отпечаток на них. Но я не видел этого. Не видел ее. Мне так хорошо жилось среди этих тихих людей, и я не знал, что солнце их старости — это была Маргит, молодая девушка, которая впервые ввела меня в этом дом, не знал этого, пока не наступила осень, пока я не привык уже чувствовать себя среди них своим и сознавать, что мое отсутствие будет теперь ощутимо, если даже я сам попытаюсь от них уйти.
Быть может, я и тогда бы этого не заметил, еслиб Маргит не получила приглашение погостить у родных, и еслиб мне в один прекрасный день не сообщили, что она действительно поедет в Стокгольм на целый месяц. Помню, что меня точно в сердце кольнуло при этом известии, и в первый раз посмотрел я тут на девушку и увидел, что она красива. Высокая, стройная, с нежным, белым цветом лица и выражением радости во всем своем, полном ожидания и любопытства, личике, стояла она передо мной. Я видел ее тонкую, узкую руку, державшую графинчик, в то время, как она меня спрашивала, можно ли налить мне маленькую рюмочку к кофе. Глаза ее блестели, и белые зубы сверкали из-за улыбающихся губ. Точно солнечное сияние обливало весь ее облик. Она кивнула мне и сказала: «Да, я уезжаю. Можете вы представить себе это?» Я действительно не мог себе этого представить, и, когда я шел домой, эта новость занимала меня так, как еслиб это было необычайной важности дело.
Маргит уехала, и я остался один с стариками. Они просили меня навещать их почаще, и я почувствовал, что краснею, как школьник, когда старая дама сказала: «Может быть, господину Герману скучно будет теперь с нами». — «Нет, нет», возразила Маргит. «Я уверена, что он будет приходить гораздо чаще, чем прежде». Маргит оказалась, конечно, права. Я стал приходить еще чаще, приходил каждый день, а иногда и по два раза в день.
