Читаем Гёрлхуд онлайн бесплатно
Копаться в чужих вещах неудобно и неловко, но я слишком озаботилась самочувствием бессменной директрисы, которая находила время даже разнять драку девчонок в столовой. Как она может пропустить день, который сродни Новому году у человечества в прошлом? Праздник Кошмара – особенная ночь для любой страшилки от мала до велика. Бьюсь об заклад, что взрослые ждали его так же сильно, как и мы, глупенькие юные студенты.
Я посмотрела на оформленные справки, проверила на месте ли настольные папки, распределенные по классам, и даже нашла бланки для студенческих пропусков в отдельной подписанной таре. Оглянувшись ещё раз, я вновь обнаружила себя в одиночестве, и эта вседозволенность слегка вскружила мне голову. Я приглушила фонарик и проскользнула в большое кресло, на котором обыкновенно восседала Времлада.
Оказавшись в нём, я задумалось – какова на самом деле её работа? Занята ли она целыми днями, хватало ли времени иногда чаёвничать с шоколадными вафельными тортами? Я представила красивую чайную пару из серо-чёрного фарфора с узором под мрамор и блюдечко с серебряной каёмкой в её руках, одетых в перчатки. Что-то вроде наследственно-фамильного сокровища. Наверняка она устала. Ни каникул, ни отпусков, ни возможности быть истинно собой среди дня или ночи. Напряжённо-прямая спина, загадочные словечки в речи и ворот пиджака, туго застёгнутый под самый подбородок. Я не скучала по директрисе, но волновалась о ней, как волнуется земля о рассвете, ожидая неминуемое его наступление. А к зиме ночи тянулись невыносимо долгие.
В кресле Времлады стало мягко и комфортно, и от этого тёплого чувства я неосознанно подскочила, как будто очнулась от дрёмы посреди урока. Меня не поймали, но это пока. Катастрофы затихли в стенах своего этажа и наверняка ждали от меня хоть одного звука, чтобы напасть и наказать за проникновение без разрешения.
Мне нужно поскорее убираться отсюда – вот, что я поняла. Я тихо поднялась и попятилась обратно босая в носках к ботинкам, чтобы без следа исчезнуть из здания снова. На мне чуть поскрипывала кожа плаща, но я так затихла, что даже не дышала. И вдруг за потайной дверью, выкрашенной в цвет стены, заплакал ребёнок. Заливисто и горько, как плачут брошенные голодные младенцы перед жертвоприношениями, байки о которых травили взрослые на пьянках.
Я снова направила фонарик на стену и уставилась в межкомнатное дверное полотно, которое днём кажется скорее декоративным пережитком замурованного прошлого. Я и не думала, что за ней могло быть пространство, но теперь чувствовала, что там пряталась чья-то жизнь.
Мне нельзя прикасаться к подобным секретам в чужих пространствах, никому нельзя – но я вынуждена, вдруг случилось бы что-то плохое? Вряд ли какая-то студентка из живородящих сотворила и спрятала ребёнка в директорском кабинете. Как староста я просто обязана выяснить, что тут творилось.
Осторожно подкравшись, я мягко ударила по двери, и деревянная полость отозвалась стуком из-под плотной покраски. Тогда крик повторился и даже усилился, потому что я стояла поближе к нужному входу. Как мне открыть её?
Я хорошенько потерла ладони и потянула за ручку сначала на себя, затем от себя – оказалось заперто. Наклонилась и глянула в замочную скважину – темно, но видимо ключ сюда всё-таки входил. Мне нужна отмычка. Я ощупала себя, и придумала вынуть из корсета косточку, которой можно отжать механизм внутри старой двери. Такие замки умею вскрывать ещё с детства; безумная бабушка любила закрывать меня в кладовой с закрутками «воспитания ради».
Когда язычок защелки поддался, я отперла дверь и увидела люльку посреди комнаты, освещаемую лучом ранней луны. Старое окно было чуть приоткрыто, лёгкая тюль покачивалась. В комнате стоял ужасный холод, и я кинулась закрыть ставни, чтобы спасти ребёнка от зловещего сквозняка. Плач прекратился, и я подбежала к кроватке, ведомая волнением, что убила маленькое существо незваным своим появлением.
Мне пришлось приложить усилие, чтобы заглянуть в кроватку причудливо инородную для обстановки в комнате. Тайник выглядел скорее спрятанной разграбленной библиотекой – будто там, где раньше стояли шкафы, теперь виднелись светлые пятна на стенах, – и я опустила фонарик, чтобы увидеть ребёнка и понять, откуда он мог взяться.
Ребенок лежал в скрученной в постельку взрослой одежде, брючная ткань струилась гнёздышком вокруг светлого тельца. Я впервые видела младенца вот так брошенного без пеленаний и сопровождения.
Я заглянула в беззубый рот и протянула маленькой ручке свой палец. Когда малышка вцепилась в меня – я почему-то сразу в одно прикосновение поняла, что это девочка – то я посмотрела в её глаза и будто узнала личность, которая за ними стояла. Словно глаза слишком взрослые для этого тела, а плач был скорее криком о помощи, проявлением горя или болью брошенности в беспомощном состоянии.
Пиджак, на котором она лежала, блеснул в свете фонарика железными пуговицами. На них – фамильный герб, который нельзя было перепутать ни с каким другим.
