Читаем Миллениум. Вторая часть онлайн бесплатно

Глава 1 Путь домой, путь домой

Последний день в деревне я проводила так, словно он был последним в моей жизни. На рассвете подоила коз и — сразу на велик, нарезать круги по окрестностям, смотреть, как просыпается солнце и золотит желтеющие холмы, как вспыхивают росинки на листьях подорожника.

Внутренний логик напоминал, что я взрослая, а веду себя, как ребенок, потому что будто бы поехала в санаторий, где с меня сняли ярмо обязательств. «Должна, должна, должна. Сделай! Быстрее, лучше… Лучше!» Всю жизнь я тащила воз, не поднимая головы и не догадываясь, какой он тяжелый. А теперь я, как рабочий, который, отпахав год в две смены, поехал в отель, где все включено.

Хочешь — пирожное, хочешь — мороженое. Хочешь — на велике. До ночи кататься? Да пожалуйста! Ничего не делать? Не делай. Моя помощь по хозяйству — желание, а не обязаловка…

— Алена! — окликнул меня Никита ломающимся голосом.

Я чуть в траву не улетела, притормозила педалькой назад, спешилась. Он остановился рядом, потупился, перетаптываясь с ноги на ногу, краснея и не зная, куда девать глаза. Кажется, мне сейчас будут признаваться в любви.

Почти все девушки моего возраста мечтают нравиться парням. Не встречаться с ними по-настоящему, а просто пройтись, чтобы все видели: у нее есть парень, она крутая. До настоящего у меня был Эд в мечтах. А сейчас мое сердце кровью обливалось, невозможно было смотреть, как мучается ребенок, в меня влюбившийся. Мой нереализованный материнский инстинкт падал в обморок.

— Алена, — наконец выдохнул он. — Я… в общем… Ты… ты очень классная, вот!

Он уставился на меня, как приговоренный на палача.

— Спасибо, Никита! — мягко улыбнулась я. — Мне очень приятно, правда.

Воодушевившись, он выпалил:

— Давай встречаться!

— Никита… я сегодня ночью уезжаю и неизвестно, когда приеду снова. У меня очень строгая мама. Зачем тебе девушка, которая не просто в другом городе живет — в другой стране.

— А Крым — разве не Россия? — удивился он.

Я помотала головой, вздохнула.

— Ну и что! Мы будем писать друг другу письма. Это же так круто! Скоро начнутся грибы, вот, после дождя дня два… Хочешь, я тебе посылку пришлю? У вас там есть грибы?

— Наверное. Бабки что-то продают. Маслята вроде, я не хожу за грибами, мама не пускает. Я учусь весь день и играю на пианино.

— Зато у вас там море. Я ни разу на море не был, — пожаловался он и размечтался: — Через два года я смогу работать в поле, соберу денег и приеду! И как искупаюсь. Ты покажешь мне море?

— Два года — очень долго. — сказала я, думая, как ответить, чтобы его не расстраивать. — Ты можешь встретить другую девушку, настоящую, которая близко, а не невесть, где…

— Не встречу! — тряхнул головой он. — Ты лучше всех!

— Никита, два года — много, я не хочу тебя ограничивать, и обещаний давать не нужно. Давай дружить пока, писать письма. Звонить, если получится. У тебя есть телефон?

Никита скис, опустил голову.

— Он только возле почты. И на почте.

— Значит, письма! Это так романтично.

Поднял подбородок, воспрянул, я продолжила:

— Через два года встретимся и посмотрим, нравимся ли мы друг другу, вдруг уже нет? И такое бывает. И тогда решим, встречаться нам или нет. По рукам?

Я протянула руку, Никита коснулся ее и замер. Ладошка у него была холодной и мокрой. Волновался, бедолага, мне казалось, я слышала, как колотится его сердце. Появилась Анька на велике и спасла меня. Никита покосился на нее с неприязнью, но ничего не сказал, только засопел. Анька тактом никогда не обладала, и прокричала:

— Тили-тили тесто! Горько! Горько!

Но смолкла под укоризненным взглядом друга.

— Поехали на речку прыгать с тарзанки! — нарушила я неловкое молчание и полетела по дороге, сверкая сбитыми коленками.

Лето! Просторы! Свобода! Что еще надо для счастья?

На обед я не приехала, мы исколесили все окрестности, обнесли вишни и получили нагоняй от злой бабки, хотя вишни были ничейные, и я поняла, где заканчивается детство, а начинается взрослость: в моменте, когда начинаешь сопереживать пожилым женщинам, которые гоняют с деревьев детей, ломающих ветки.

Разъехались мы в шесть вечера — Аньку позвали домой — но условились встретиться в девять, чтобы проводить меня.

Папа спал перед тяжелой дорогой. Грустная бабушка собирала нам в дорогу еду: оборачивала пергаментной бумагой сало, колбаску прикопченную, банки варенья…

Малиновое и клубничное — эти знания пришли из вещего сна, и мне сделалось не по себе, я будто бы смотрела будущее, которое на самом деле — прошлое.

Завернув колбасу и сало, бабушка проговорила задумчиво:

— У меня бутылки со льдом в морозилке, оберну полотенцем — и нормально довезете.

Хотелось сказать, чтобы разделила гостинцы на две части — половину заберут таможенники, и не постесняются, скоты. Со временем они нагуляют жирок, как и менты, и перестанут трогать мелочь типа нас, в отличие от коллег из сопредельной, которые продолжат драть три шкуры со всех и карманы выворачивать. Даже с бомжей хоть шерсти клок состригут.

Бабушка очень старалась показать, что ей весело, но не получалось. Она расплакаться была готова из-за того, что мы так быстро уезжаем. Потому я встала, обняла ее и шмыгнула носом.

— Бабушка, а давай поплачем! Нам же грустно. Поплачем, а потом пообещаем скоро увидеться.

Как же хотелось позвать ее к нам в гости! В конце сентября, когда тут уже во всю осень, а у нас лето. Прогуляться по набережной, показать мои укромные уголки, угостить ее медовой пахлавой и чурчхелой с гранатовым соком! Пока звать было некуда, нашу квартиру охраняет Цербер. Но я тешила себя мыслью, что все обязательно изменится.

Не знаю, плакала ли бабушка, но я слезу пустила. Все будет по-другому, я была в этом уверена, но все равно грустно. Ведь я ее похоронила и оплакала, и прошло с тех пор не пять лет, а двадцать. Когда понимаешь, как хрупка человеческая жизнь, начинаешь ценить и жалеть близких по-настоящему, особенно тех, кто уязвим.

Потом мы пили чай из собранных недавно трав, и бабушка завернула мне их с собой, ели сырники со сметаной. Незаметно переместились в комнату, и я попросила фотографию, где они с дедом и трехлетним папой. Бабушка достала конверт с копиями, и я отобрала все, что понравится. Тут нашлась и наша с Мариной фотография: Марине шесть, она набычена и сурова, а я заливаюсь смехом. Если знать правду, то мы становимся еще более непохожими, чем на первый взгляд. Эту фотографию я, конечно, забирать не стала. Пожалела, что не привезла наши современные, которые делала сестра на свой «Кодак», купленный за пятьдесят гривен, которые она целый год откладывала со стипендии.

Потом я собрала свои вещи, все везде проверила. Было ужасно грустно, но я утешала себя тем, что вернусь, и бабушка в гости приедет, на пару дней оставив живность на соседку, и все у нас будет хорошо.

В условленное место я вышла к фонарю. Из тени вышла Анька-Корефанка, козырнула.

— Товарищ сержант, вы уезжаете?

— Так точно, — улыбнулась я и раскрыла руки для объятий.

Корефанка повисла у меня на шее и зашмыгала носом.

— Я, я… буду скучать, — проговорила она сквозь слезы. — Ты ж еще приедешь?

Я крепко стиснула ее тощее тельце.

— Конечно приеду, куда ж вы без меня!

Сзади неслышно подошел Никита. Он переминался с ноги на ногу, что-то пряча за спиной.

— Вот, — сказал он и протянул букет полевых ромашек. — Это тебе.

Захотелось его обнять, но я решила, что нет, после такого я точно буду обязана выйти за него замуж.

Утирая слезы, Анька проговорила:

— А давайте пообещаем, что… что будем дружить и дальше. И через год, и два, и десять лет! И не забудем друг друга.

Как же трогательны и искренни детские обещания. Я не сдержала чувств:

— Обещаю, что навсегда запомню этот вечер, и это лето. И тебя, Анюта, ты такая классная! И, конечно же, Никиту. И обещаю вернуться. Все будет так же и даже лучше.

Анька шмыгнула носом раз, другой, скривила рот и разревелась, как маленькая. Наверное, ее не любили в классе, у нее не было подруг, и ей обидно меня терять, потому я предложила:

— Сейчас я принесу тетрадь, и обменяемся адресами. И напишем, когда у кого день рождения. Будем писать друг другу и поздравлять с праздниками.

Вспомнилось, как мне не хватало такого друга, и я была вынуждена писать Саре Коннор. Попытаюсь их поддержать хоть так.

Я вынесла тетрадь, и каждый принес по тетради, мы сели на ступеньке, соприкасаясь боками, и писали друг другу комплименты. Пожелания, рисовали смешные картинки. Не замечая, как уходит время. Стемнело. Первой позвали Аньку, потом — Никиту, и я осталась одна под фонарем, пропахшая «гвоздикой» от комаров, с тетрадкой, где мои новые друзья оставили по кусочку души. Дома почитаю, а то расстроюсь.

Вышел папа, принялся грузить вещи в машину. Я уже собралась открывать дверцу, как бабушка, вскрикнула, всплеснув руками.

— Ох, старость — не радость! Погоди-ка. Чуть не забыла. Голова дырявая! — И убежала в дом, позабыв о больных коленках.

Вернулась через минуту, вложила мне в руку бархатный мешочек и тихонько шепнула.

— Вот, я хранила их для тебя. Думаю, они расскажут тебе много интересного.

Она обняла меня крепко-крепко, поцеловала в макушку, затем звонко чмокнула в обе щеки и отошла назад, словно понимала, что может меня не отпустить.

Не реветь! Не реветь! Держаться помогало только осознание, что я снова сюда вернусь, и она будет жива.

Взгляд упал на яблоню с пожухшими листьями. И папа будет жив, я не позволю матери его сжить со свету.

Я откинулась на сидение и приготовилась к долгой дороге домой. Туда, где меня ждет неизвестность и куча нераскрытых тайн. До свидания, мой маленький волшебный домик. Я обязательно к тебе вернусь.

Как только бабушкин дом скрылся из виду, я достала ее подарок. Очень бережно развязала бордовый бархатный мешочек и вынула совершенно новую колоду карт. Она была довольно крупной и странной — на ней вместо обычных чисел, мастей и изображений королей, дам и валетов пестрели картинки. Много, очень много карт. Я не поленилась и пересчитала их: пятьдесят два изображения, никак не связанных между собой. Дороги, корабли, ликующие люди, заключенный в тюрьме, мужчина, прислонивший к виску пистолет. И что мне с ними делать? В какой последовательности раскладывать? На мгновение охватило отчаянье, что ничего не пойму и не справлюсь.

Следом пришло утешение, что, будь так, бабушка не дала бы их мне.

Будет ли подсказывать Болван? Эй? Я прислушалась к ощущениям и поймала себя на мысли, что, если это что-то разумное, оно может обидеться на Болвана, и надо бы его переименовать…

Пришел ответ, что не надо, оно не разумное, а как нейросеть, что ли.

Эфемерная нейросеть. Забавно!

Захотелось испытать карты прямо сейчас, но откуда-то я знала, что нужен другой настрой, да и внимание папы привлекать не хочу, еще лишнего сболтнет матери, и мозг мой будет изнасилован в особо грубой форме. Я вернула их в мешочек и спрятала в карман дорожной сумки.

Наверное, час ехали молча по черной дороге, из освещения были только слепящие фары редких встречных машин, и я не отвлекала папу, а когда выехали на относительно ровный освещенный участок, мне захотелось поговорить, тем более. Папа раззевался, и его внимание надо было переключать, чтобы не задремал.

— Па, ты ж знаешь, что я на велосипеде кататься научилась? Папа? — обратилась я к нему, легонько коснувшись рукой его плеча.-Ты слушаешь меня вообще?

Папа вздрогнул, глянул на мое отражение в зеркале заднего вида.

— Прости дочь, что ты говорила? Я просто никак не могу поверить, что Николай Михайлович вот так ушел…

Я напрягла память и поняла, что не знала его ни в той, ни в этой жизни. И еще осознала неприятный факт, что ничего не знаю о папе. Чем он живет, с кем общается, что любит, кроме музыки и нас. Это нужно срочно исправлять.

— Николай Михайлович был твоим другом? — поинтересовалась я, устроившись посередине сидения так, чтоб папе хорошо было видно меня в зеркало заднего вида.

— Больше. — Папа съехал на обочину у поля с подсолнечником, включил аварийку, достал пачку «Элэма» и закурил, выпуская дым в открытое окно. — Можно, я не буду больше прятаться? Ты уже большая девочка.

Я кивнула, и выйдя из машины, пересела на переднее сиденье. Отец продолжил, стряхивая пепел в открытое окно.

— Он мне был, как отец. Друг, наставник, коллега. Когда я только пришел работать, еще зеленый и неопытный, он взял меня под опеку. Я тот, кто я есть, во многом благодаря ему…

Он потушил окурок о крышку пепельницы, положил окурок в спичечный коробок и потянулся за следующей сигаретой.

— А почему ты никогда не рассказывал о нем? — Возможно, я ошибалась и просто не помнила, но решила уточнить.

— Говорил. Но кому оно надо? Да и неважно уже. Человека нет, понимаешь? — Его глаза заблестели.

Я погладила его по руке и уткнулась носом в папино плечо.

— Прости, пап. Я столько всего упустила из твоей жизни. Если тебе станет легче, расскажи, что с ним случилось? Если неприятно, не надо, я пойму.

Отец посмотрел на меня странно, словно видел в первый раз, и сказал:

— В прошлом году он похоронил жену. Она сгорела от рака буквально за месяц. Антонина Николаевна была его музой, его поддержкой, его жизнью. Он не справился и начал топить горе в бутылке…

Ох, папа, если б ты знал, что тебя может ждать похожая участь буквально через полгода…

— Позавчера он возвращался домой, приехал на автовокзал за билетом. Ему стало плохо. Он упал… Давление… — Голос папы зашелестел, как целлофановый пакет: — И, представляешь, все просто шли мимо, брезгливо отворачиваясь! Милиция приняла его за алкоголика, потому что перед этим он выпил бокал коньяка. Они даже не вызвали медиков! Бросили его умирать на облеванном бетонном полу! Народного артиста, собиравшего полный зал!

Вспомнились слова бабушки, что слава — это ветер. Сегодня есть, завтра улеглась. И боль отца медленно переползла в мою душу.

Отец уронил голову на руль и беззвучно зарыдал. Я растерялась, никогда не знала, что делать, когда люди плачут, особенно в таких случаях. Сказать, «держись, все пройдет» — это обесценить чувства, начать жалеть — тоже неправильно. Человек, переживший смерть близкого, должен пройти все стадии горевания полностью. И лучшее, что мы можем сделать — быть рядом, если он попросит, и просто выслушать.

Я молча гладила отца по волосам, пока не заметила, что он так и уснул, уткнувшись лицом в руки, обнявшие руль. Папа, мой любимый папочка! Теперь у тебя все сложится иначе. Я обещаю тебе.

Боясь его разбудить, я тихонько сидела рядом. Вспомнила про карты, решила с ними познакомиться, но стоило тихонько хлопнуть дверцей, как он проснулся, растерянно заморгал и завел мотор.

— Извини.

— Па, ну что ты! Ты же живой! — проговорила я.