Читаем Город онлайн бесплатно
– Я служил в военном трибунале. Был палачом. Расстреливал предателей, перебежчиков и прочую мразь. О, я знал, что такое – ненависть к предателям! Про меня ходили легенды. Меня называли «Зверь». Сколько народу я расстрелял, не знали даже наши военные статисты. Сам ведь знаешь, как это делается. Приводят к тебе… А, ладно. Не стоит сейчас об этом. Я был страшнее дьявола. И мне нравилось! Представляешь? Нравилось подшучивать над осужденными. Нравилось мучить их. Нет, пытки были запрещены! Формально. Но никто не запрещал
Были последние дни войны. Оставалась неделя, не больше. Однажды после напряженного рабочего дня я пошел бродить по улицам. Было это в одном захваченном городе, где расположилось тогда наше командование. Местных жителей тогда почти уже всех перестреляли, а кого не перестреляли, тех теснили на окраины. Там их ждали танки и «Гронды». И вот на одной темной улице я увидел отвратительную картину. Смотрю – стоит какой-то наш офицер и медленно, с удовольствием расстреливает из пистолета группу местных. Женщин, подростков и детей. Стреляет, гад, и смеется. Я говорю ему: «Не жалко патронов-то на беззащитных? Для себя один оставь, пригодится». Пошутить хотел. Не понравился он мне – хоть и враги, но не по-офицерски как-то в безоружных стрелять. Да еще в детей. А он взбеленился. «Что??? Да я тебя в трибунал! – кричит. – Предатель!» Это меня-то. Подумал я, подумал… Всю жизнь я своих расстреливал. Не привыкать. И прикончил его тут же, на месте. Не знал я тогда, правда, что это была моя последняя казнь. Стою и смеюсь. «В трибунал!..»
Когда он упал, дети разбежались. Женщин он первых убил. Потом тех, кто постарше. А пятеро или шестеро самых маленьких остались. Они и бросились врассыпную. И смотрю я – одна девочка не побежала никуда. Стоит, смотрит на меня. «Ну что, говорю, страшно?» Молчит.
Голос старика снова сорвался. Несколько секунд он глубоко дышал, пытаясь справиться со слезами, а потом продолжил надтреснутым голосом:
– Во мне как будто что-то сломалось. Я взял ее за руку и отвел в свою каморку, тихо, чтобы никто не видел. Сирота она была. Родителей убили в тот же день. Но она не плакала, она все понимала. Война есть война. А через день я сбежал. Всю жизнь стрелял дезертиров, а тут сам стал дезертиром. Привели мне днем на казнь какого-то мальчишку. Говорили, что перебежчик, помог врагу. А я стою, смотрю на него и прекрасно понимаю, что сам вчера врагу помог. И так вроде мы с ним соучастники. Проклял я тогда свою жизнь и выпустил его. Пусть, думаю, живет. И сам… Забрал все документы, что у меня тогда были, и утопил их за городом, в болоте. А девочку с собой взял. Верный друг отправил нас на мародерском поезде сюда, а потом… Потом уж и война кончилась. Много там темных историй было. Но палач Зверь так и исчез. И никто его больше не видел…
Я молчал. Что тут скажешь? Война – нелогичная штука.
Старик помолчал еще немного, потом встал, подошел к стенному шкафу с железной дверцей и достал оттуда новенький военный китель с ярким опознавательным знаком на рукаве.
– Переоденься, – сказал он и кинул форму мне, и лицо его на миг исказилось в гримасе отвращения.
– Вот твое новое задание. Это форма солдата правительственных войск, особого их подразделения – личной охраны Верховных. Я не могу сказать тебе многого, но тебе нужно будет сопроводить одного человека наверх, в город. Что это за человек, в чем смысл этого задания и откуда взялась форма, я не знаю. То, что мне велено, я тебе передал. Пошли. Пора.
Старик выпрямился, посуровел и, подхватив со стола связку ключей, направился к двери. Только на миг – когда его взгляд скользнул по фотографии погибшей дочери – его глаза вновь наполнились болью и усталостью.
Мы шли вдоль стены бомбоубежища. Один зал сменился другим, другой – третьим. Стоило нам миновать двери, внутри загорались аварийные лампы, тусклые и желтые, которые гасли, когда мы переходили в следующий зал.
В одном из помещений я увидел дверцу лифта. Возле нее стояли трое солдат в той же форме, что теперь была на мне. Старик перекинулся парой фраз на незнакомом языке с одним из них и показал на меня. Тот кивнул и жестом велел становиться рядом с ними. Я повиновался.
Старик две секунды стоял в нерешительности, словно порываясь сказать мне что-то, но затем просто тихо пожал мне руку, заглянул в глаза, повернулся и ушел.
В моей руке осталась записка. Не рискуя заглядывать в нее тут же, на месте, я незаметно сунул ее за пояс.
Мы стояли минут пятнадцать. За это время никто не произнес ни слова. Солдаты вытянулись, точно манекены, и неподвижно смотрели перед собой. Так же вел себя и я. Я догадывался, что мы ждем кого-то очень важного.
Минуты текли в полной тишине. Вдруг из-за двери послышалось тихое и глухое урчание – приближался лифт.
