Читаем Горбатый Эльф онлайн бесплатно

После краткой молитвы Пятый раскрыл Книгу Милосердия и нараспев прочитал отрывок, посвященный этому дню. В нем рассказывалось, как Пророк с тремя своими учениками сошел с корабля в городе Омейне, купил на базаре осла, исцелил отрока, попавшего под колеса повозки, и произнес свою первую проповедь, положившую начало его учению. Эрвин немного удивился – получалось, что пророк исцелил парня, и, не теряя времени, пока все стоят и удивляются чуду, полез на телегу и начал излагать свое понимание этого мира. На Велетия это было совсем непохоже. Эльф решил на секунду отвлечься и быстренько глянуть, как все было на самом деле.

… учеников было двое, третьего он нашел на том самом базаре. Отроку, которого переехало колесо тяжелого воза с овощами, было лет тридцать, а выглядел он на все пятьдесят – нищий замухрышка с целой кучей болезней, включая тщательно скрываемое начало проказы. Он валялся посреди дороги, пускал кровавые пузыри и орал от боли. Велетий посидел над умирающим, накладывая руки то туда, то сюда, потом помог ему встать.

Чужеземный колдун, исцеливший никчемного нищего, вызвал раздражение у многих свидетелей чуда.

– Да на кой его исцелять-то было, самый пустой человек, только отвернешься – глядь, а он лепешку стащил и уже жует!

– Правильно его, ворюгу, придавило, поделом ему.

Громче всех разорялся красномордый гончар со вздувшимися венами на лбу, и Велетий обратился к нему на довольно чистом ликейском:

– А скажи, друг, у тебя сейчас ничего не болит?

– Ничего у меня… Ну, голова, и чего?

– Так она ведь поделом болит, сам знаешь – два кувшина плохого вина для тебя многовато. Вот и решай – исцелить твою голову, или пускай она дальше болит, по справедливости?

– А ты сумеешь? Полечи, как в тиски зажало…

Велетий приложил ладонь ко лбу гончара, и на красной роже расцвела блаженная улыбка.

– Ну, понял теперь, что лучше – справедливость или милосердие?

– Понял… Но ведь я хоть и пью, да работаю, а тот-то…

– И тот бы работал, если бы не болел.

К Велетию протолкалась сердитая женщина, таща за собой изможденную служанку.

– Исцели мне ее, лекарь – третий день животом мается. Я заплачу.

– Хочешь, чтобы я тебя вылечил?

Служанка с тоской кивнула:

– Да, господин.

Пророк провел рукой вдоль ее тела, потом бережно взял за плечи и распрямил.

– Ну что ж ты трусишка такая, слово сказать боишься?

– Спасибо тебе, лекарь. А то замучилась я с ней – пустую корзину, и ту поднять не может.

– Послушай меня, хозяюшка. Монету свою отдай тому нищему, что я исцелил. И больше не заставляй служанку тяжести таскать – снова заболеет, не по силам ей это. Пусть лучше дочек твоих ткать и шить учит, им уже пора. А для тяжелой работы слугу себе найми.

– Это кто ж за одну еду на меня работать согласится?

– Вот он и согласится, – Велетий кивнул на нищего.

– Ворюгу в дом не возьму!

– Будешь воровать, если тебя кормить станут? – ласково спросил Велетий.

Нищий отчаянно замотал головой.

Женщина поджала губы и недоверчиво прищурилась:

– Ладно, пошли, посмотрю еще, какой из тебя работник.

– Учитель, а можно у тебя спросить, – к Велетию подошел гончар, уже не такой красный и даже чуть-чуть подобревший. Все это время он с любопытством слушал спор лекаря с жадной теткой.

– По дороге спросишь, нам с друзьями еще ночлег надо найти.

– Так идите ко мне, я с братом живу, место для всех найдется.

Их беседа во время ужина и послужила основой для первой проповеди, записанной в День Провозвестия. Гончар не любил многословия, он и потом выкидывал лишние подробности из истории их странствий. Ведь главное – слова учителя, а уж кому и где они сказаны – какая разница? Тем более не стал он упоминать о том, что, забираясь на ослика, Велетий высмотрел в толпе рыжего мальчишку и улыбнулся ему, как старому знакомому:

– А ты что тут подглядываешь? Иди откуда пришел, своим делом занимайся.

… как и подобало в день Провозвестия, жертвенник был усыпан цветами, но богослужебная утварь – пятисвечник, блюдо со стопкой лепешек и чаша с овсом – на этот раз располагалась на отдельном столе. Под медленные, проникающие в самую сердцевину груди звуки хорала, служители внесли перевитую гирляндами овцу и возложили на алтарь. Торжественное пение жреческого хора прорезало истошное блеянье.

Огромный серебряный шар свисал на четырех цепях с купола собора. По волнистой разделительной линии плыли корабли, над ними среди плодовых деревьев бродили звери, а на самом его верху, видимом только издали, горели позолоченные созвездия. Нижняя половина шара представляла обитателей моря: рыбы и подводные гады спиралью спускались к центру, где блистала луна – диск чистого золота, обвитый бескрылым морским змеем.

И шар этот покачивался в такт пению.

– Да исцелит Единый недуги наши, и да прославится имя его – Хогга, Хогга, Хогга! – ответил хор, и толпа подхватила припев.

– Да ниспошлет нам благоденствие и процветание – Хогга, Хогга, Хогга! – раскатилось по всему храму.

Шар покачивался, как маятник, и с каждым возгласом амплитуда его взмахов увеличивалась

– Да сокрушит Единый врагов наших, и дарует нам победу на поле брани – Хогга, Хогга, Хогга!