Читаем Европад онлайн бесплатно
Только в середине апреля оживают большие деревья: сначала березы и клены, потом липы и вязы, на Первомай — платаны. Их и зелеными поначалу не назовешь, как неоперившиеся бледно-желтые птенчики, выползают клейкие листики. Редкие, одинокие, светятся на солнце. Дерево кажется застывшим в ожидании пробуждения. Улица, призрачная в сумерках, боится нарушить его покой. Зелень набирает силу, листики и травинки расправляются в полный рост. Щебечут, забывая о себе, пичуги. Зацветает сирень. Просыпаются липы. Открываю утром глаза и не могу поверить, — Катенька тогда развела руками, словно бы в удивлении, — платан подкрался к самым окнам… Еще миг — огромные зеленые ветки коснутся стекол… Неделю назад жил он на противоположной стороне улицы. Такое вот чудо весны случилось!
Тут и для дуба время приходит. Могучий, столетний, медленно поднимает он к солнцу царственную крону, спускает руки-ветви к самой земле. Сосны и ели сбрасывают липкие шершавинки с почек, протягивают нежно-зеленые бархатки новых иголочек:
— Здравствуй, наш царь! Повелитель лесов, тебя приветствуют маленькие и большие, вечнозеленые и появившиеся на свет. Пришла Весна. Новый круг жизни замкнулся».
— Аллилуйя! Аллилуйя!
Филипп от неожиданности вздрогнул. В его раздумья, в его мысленный разговор с Катенькой втиснулись двое прохожих. Это были монахи. Один вернулся в Берлин из Синайского монастыря, рассказывал о чуде пресвятой Пасхи своему собрату.
«Знак Божий», — почему-то подумал Филипп, снова вышел на Кудамм, к Институту Франции и свернул на Уландштрассе к телефону-автомату. Там его уже ждал Михаил. Познакомил их накануне директор фирмы, в которой работал Алекс, герр Кауфман. По распоряжению Филиппа Кауфман собирал все, что могло иметь отношение к исчезновению Алекса.
«L» exactitude est la politesse des rois» (Точность — вежливость королей), — сказал французский король Людовик XVIII. Русскоязычные иммигранты, не будучи ни королями, ни французами, ни немцами, которые не уступают коронованным особам в уважении друг к другу, плюют на эти представления. Нет более неприятной участи, чем договариваться с ними о чем-то. Прийти вовремя для них столь же трудно, как для берлинских синоптиков предсказывать погоду.
Встретить среди «своих» пунктуального человека — истинный подарок. Михаил и Филипп искренне радовались: каждому в этот день повезло.
Михаилу было около пятидесяти. Он приехал из Киева, где работал хирургом в городской больнице. С бригадой врачей отправился почти сразу после аварии в Чернобыль. Схватил свою долю радиации, но не погиб. Прибыл в Берлин: жене потребовалась сложная операция. Друзья помогли остаться. Пару лет получал социальную помощь, затем работал санитаром в больнице. Наконец сдал экзамены на подтверждение диплома, освоил специальность дерматолога, стал работать на подхвате у других врачей, мечтая открыть собственную практику. Для этого требовались деньги, и немалые. Семья отказывала себе во всем, копила на право покинуть дно.
Нормальным путем на Западе большие деньги не заработать. Законы в Германии составлены так, что честно, без большой подпитки откуда-то извне, не прожить. Филипп не раз слышал дискуссии иммигрантов, как выбиться в люди.
«Почему советская и иностранная пропаганда скрывала от своих граждан истинное положение вещей? — основной мотив подобных дискуссий. — Если бы в СССР показывали реальную жизнь реальных людей, большинство не стало бы уезжать из своей страны. У тех, кто остался, не было бы ущербной психологии, у тех, кто приехал, — излишних претензий и амбиций».
Михаил свой разговор начал с тех же материй.
— Понимаете, Филипп, как и все люди вашего круга, вы, наверно, провели детство в собственном доме, ходили в престижную школу, летом уезжали на загородную виллу… Кончили Кембридж. За ветреной богиней бегать вам не пришлось. Карьера явилась к вам в дом сама…
Филипп вспомнил, как трудно давались ему языки, как с утра до вечера неутомимая бонна в Ницце следила за каждым его шагом, ставила метроном на рояль, чтоб не увлекался триолями… Виртуозом он так и не стал. Шопена играл по-ученически. Детство было красивым — со стороны. «Впрочем, все было как надо», — подумал Филипп и терпеливо улыбнулся Михаилу.
Ободренный пониманием, Михаил продолжал:
— Мне же все пришлось начинать сначала, и не в пятнадцать лет, а в сорок, это две большие разницы, как говорят в Одессе.
Филипп удивился:
— Вы из Одессы? Я думал — из Киева…
— Вся Украина — одна большая Одесса. Откуда, вы думаете, у нас юмор, который помогает выжить? Впрочем, сегодня мне не до юмора. Вы знаете мою историю…
— Да, — кивнул Филипп. — Я внимательно вас слушал.
— По телефону не расскажешь. Иностранцев прослушивают, могут не так понять…
— Разве в Германии у полиции есть это право?
— Года два, как ввели.
— Без специальных санкций ваш телефон могут прослушивать? Вы сами читали этот закон?
— Я не читал, нет времени, да и с немецким не те отношения, чтобы юридическую литературу прорабатывать. Было в русской прессе.
— И что же в ней писали?
