Читаем Эмир. Его одержимость онлайн бесплатно
Вражда умирает, когда её перестают кормить. Когда ей не дают искры. И я сделаю всё, чтобы этой искры не возникло. Я видел слишком много ненужных войн — на улицах, в семьях, даже в себе самом. Все они оставляют одно и то же: пустоту, выжженную землю и пепел. А я хочу, чтобы рядом с ней был только дом. Дом, который мы будем строить — кирпич за кирпичом.
И пока она смотрит в иллюминатор, я мысленно обещаю себе: я не позволю прошлому снова вырвать её из моих рук. Ни одна вражда не стоит её тревожных глаз и сжатых губ. Ни одна.
Самолёт мягко касается полосы, и меня пробирает знакомый холодок: то ли предчувствие, то ли чистая нервная энергия перед бурей. Всё складывается слишком чётко, словно шаги по заранее расставленным клеткам шахматной доски.
Мы выходим первыми, и воздух родного города обрушивается на меня тяжелее, чем ожидал. В зале встреч сразу замечаю Эрена. Его фигура — строгая, сдержанная, будто сама суть дисциплины. Он кивает мне, затем — Рании. Она чуть опускает взгляд, но выдерживает, не ломается под холодным, изучающим прищуром моего брата. В этом молчаливом обмене взглядами уже есть напряжение, как будто он одним этим движением напоминает: «я всё вижу, я всё помню».
Идём молча. Ноги будто сами считают шаги, пока доходим до парковки. Металл дверцы машины глухо захлопывается за мной и Ранией. Эрен впереди, за рулём. Я и она — сзади, вместе. Я тянусь к её руке, переплетаю наши пальцы, сжимаю крепко, будто хочу передать ей всё своё упрямство, всю решимость. Она отвечает едва заметным сжатием. И этого достаточно.
Машина плавно трогается с места. За окном проплывает город, в котором каждое здание, каждая улица хранит историю наших семей, больше похожую на хронику сражений. Я смотрю вперёд, но всем нутром ощущаю, как внутри меня копится напряжение, как пружина, заведённая до предела. Впереди разговор, который перевернёт всё.
Дед.
Человек, которого нельзя обмануть красивыми словами. Его не тронут речи о чувствах — любовь, верность, стремление к счастью.… Для него это пустые звуки. Его ум — холодный расчет. Его мир делится на две категории: выгода и убытки. И я понимаю: для него мы с Ранией должны стать чем-то большим, чем история про запретную любовь. Мы должны быть сделкой. Гарантией. Будущим.
Я пока не знаю, какие аргументы выложу на стол. Но знаю одно: этот разговор решит не только нашу судьбу. Он решит, будет ли война продолжаться или, наконец, закончится. Дед всегда видел во мне наследника, игрока, который обязан довести партию до конца. И я впервые готов пойти против правил, предложить иной ход — не сражение, а мир.
Дом встречает нас тишиной. Но это не спокойствие — это тишина, от которой кровь в венах леденеет. Слишком ровная, слишком давящая, словно стены сами слушают и ждут. Я чувствую, как холод пробегает вдоль позвоночника, но пальцы крепко держат ладонь Рании, и я веду её за собой, шаг за шагом, по коридору, в сторону кабинета.
Дверь. Та самая, за которой всегда решались судьбы семьи. Я толкаю её — и вижу.
Дед сидит за массивным столом, будто часть этого дома, будто сам этот дом. Прямая спина, неподвижные плечи, глаза, которые не тускнеют с годами — они прожигают, оценивают, режут до самой сути. На лице — ни одной лишней эмоции, будто вырезан из камня.
И в первую секунду я снова мальчишка. Тот самый, что когда-то робко входил сюда, сжимая кулаки в карманах, чтобы спрятать дрожь. Тот самый, что пытался доказать — я достоин, я не слабый. В груди что-то сжимается от воспоминания: как много лет я жил его взглядом, его меркой, его ожиданием.
Я ощущаю, что сердце бьётся быстрее. Мгновение и, кажется, я снова ребёнок, для которого любое слово деда — приговор. Но я не позволяю себе надолго задержаться в этом состоянии. Моргаю, глубоко вдыхаю. Вспоминаю: я уже не мальчик. Я мужчина. Я пришёл сюда не оправдываться, а заявить.
Сжимаю пальцы Рании крепче — она моя опора сейчас. Делаю шаг вперёд, веду её рядом с собой и останавливаюсь перед столом. Прямо напротив деда.
Мы молчим. Но в этой тишине гремят сразу три мира: мой, её и его. Я встречаю его взгляд — и на этот раз не опускаю глаз.
— Дед, — мой голос звучит твёрдо, без дрожи, хотя в груди всё ещё гудит от той старой мальчишеской робости. — Нам нужно поговорить.
Дед поднимает на меня глаза. Взгляд его немигающий, тяжелый, будто камень лег на грудь, острый, как нож, которым не только режут, но и добивают. Он смотрит так, что кажется — воздух в кабинете становится гуще, тяжелее, давит на виски. Давит и на меня, и на Ранию.
Будь мне пятнадцать, я бы уже отвёл глаза, как загнанный мальчишка. Тогда дед умел ломать меня лишь одним взглядом, и я ломался. Но теперь я другой. Теперь я сам кого угодно могу пригнуть — всего лишь встречей глаз.
