Читаем Эмир. Его одержимость онлайн бесплатно
— Идиот, — дед выплёвывает это слово с таким презрением, будто вкус во рту испортился. Он отворачивается, подходит к креслу и медленно, будто ему сто лет, опускается в него. — Думаешь, в жизни всё решается так просто? В городе помнят каждую каплю крови. Особенно, если это кровь Атаевых.
Я молчу. Потому что прав он. Но внутри меня всё кипит. Я не мог отступить. Не тогда. Не перед ним. Держу в себя в руках, по-другому и не может быть. Дед тот человек, который нас вырастил, когда родители погибли. И мы ему многому обязаны.
Смотрю на деда, он с отрешенным видом сидит и не шевелится, будто сама тяжесть происходящего придавила его плечи. Он сцепляет пальцы в замок, глядя в сторону, и долго молчит. Его дыхание неровное, но не от возраста, а от сдерживаемой ярости.
— Обязаны… — глухо повторяет он, будто услышал мои мысли. — Вы все так любите это слово. Но что толку от вашей благодарности, если каждый из вас делает всё по-своему? Ты должен был быть примером. Стеной. Щитом. А ты — спичка возле пороха.
Я всё еще стою, будто на скамье подсудимых. Жжение в боку не даёт забыть о драке. Но боль от слов деда глубже и устойчивее. Он умеет ранить так, что потом приходится несколько дней приходить в себя. Уж лучше быть изрезанным вдоль и поперек, чем морально прибитым.
— Я не сдержался, — наконец произношу. — Он сам пришёл, сам полез. Это был не выбор — это был инстинкт.
— Инстинкт? — дед резко поворачивается ко мне, в глазах огонь. — Инстинкт у зверей. А ты Канаев. Не имеешь права быть зверем. Ты не бойцовская собака, чтобы кидаться, как только перед глазами появляется раздражитель!
Не отвечаю, потому что знаю: спорить — значит усугубить. Он не услышит. Не сейчас. Этот разговор не про истину. Он про власть. Про силу. Про то, кто громче и выше. А не про то, кто прав.
Меня так и подмывает, сказать, как было. Разложить всё по полочкам. Объяснить, что я не нападал, что защищался, что Тагир первый, что не было желания прославиться или устроить шоу.
Хочется доказать свою правоту. Хочется, чтобы хоть кто-то услышал. Но даже если докажу, будет ли легче? Вряд ли. Это не из тех разговоров, после которых становится легче.
— Иди, — бросает дед глухо. — Пока не разнёс всё здесь тоже. Эрен, останься.
Я киваю, почти машинально, и выхожу из кабинета, ощущая, как каждая клетка тела хочет кричать, но заставляю себя молчать. Поднимаюсь на второй этаж, захожу к себе в комнату и срываю с себя одежду. Пуговицы разлетаются в стороны, рубашка цепляется за плечи, будто сопротивляется. Ткань липнет к телу, смешивается с потом и засохшей кровью. Хочется сбросить с себя не только одежду, а всё — этот день, этот разговор, этот взгляд деда. Всё то, что гниёт внутри.
Откидываю рубашку на пол, будто в этом есть хоть капля облегчения. Подхожу к зеркалу. На боках багровые разводы, рана еще сочится. В груди глухо стучит злость — на Тагира, на деда, на себя самого. Смотрю на повязку и тут же вспоминаю девушку в блестящем платье с иголкой в руке.
Досадливо прикусываю губу и со стоном валюсь на кровать, уставившись в потолок. Хочется выругаться. В голове — её лицо. Эти чертовы губы, полные, как будто нарочно созданы, чтобы сводить с ума. Стоит закрыть глаза, вижу изгиб талии, движения, от которых кровь стучит в висках. Тело моментально выдает реакцию, будто я пацан, впервые увидевший женщину.
Резко переворачиваюсь на здоровый бок, зарываюсь лицом в подушку, глуша сдавленный стон. От злости. От желания. От осознания, что эта малышка — запрет. Недосягаема. Мало того, что я — Канаев, а она — Атаева, так ещё и сестра Тагира. Нужно быть идиотом. Самоубийцей. Или влюблённым. Но последний вариант я пока не принимаю.
— Спишь? — слышу голос брата.
— Нет, — приподнимаюсь на локте и смотрю на Эрена.
Он проходит в комнату с тем самым размеренным шагом, как будто у него вся вечность впереди. Подходит к стулу у стола, поворачивает его спинкой к кровати и садится, закидывая ногу на ногу.
Внешне полная невозмутимость. Лицо будто высечено из камня. Арктический холод в каждом движении. Он умеет не выдавать ни капли эмоций. И всё бы ничего, если бы я не знал его с пелёнок. У Эрена внутри бушует шторм. Он просто мастерски это прячет. Спокойствие — обманка. Он не тот, кто орёт. Он тот, кто молча ломает. И не всегда метафорично.
— Слышал, тебе не хватило пары сантиметров, чтобы оказаться на том свете, — произносит он, наконец, без улыбки.
— Пару сантиметров туда, пару сюда — разве это важно? — усмехаюсь, хотя бок тут же отзывается болью.
— Для деда — важно. Для меня — тоже. Ты сдурел, Эмир. Прямо в клубе. Прямо под камерами.
— Он первый полез, — бурчу, откидываясь на спинку кровати.
— И что? Тебя теперь нужно в оправдательных статьях печатать? Или медалью наградить за самооборону?
Он замолкает, не сводя с меня взгляда. Я вздыхаю и отвожу глаза. Мы с ним разные и одновременно до странного похожи. Он — сдержанный, я — взрывной. Он играет в долгую, я — иду напролом. Но под кожей одна кровь, одна закалка.
